Клим Руднев – Ученик Яги (страница 9)

Глава 6. Прощальный след

Годы, проведенные в глухом лесу, дали свои плоды. Они не просто залечили раны — они закалили душу и тело, выковав из хлипкого, изломанного горем мальчика нечто новое, твердое и острое, как стальной клинок. Теперь, когда Буян стоял на пороге избушки, его силуэт закрывал лунный свет. Он вытянулся вверх и вширь, его плечи обрели ту грубую, жилистую мощь, что рождается не в комфорте и сытости, а в ежедневной, безжалостной борьбе за право дышать на следующее утро. Его волосы, когда-то мягкие и пушистые, как у любого ребенка, теперь спадали до самых плеч густой, непокорной гривой, спутанной ветром и потом. В этой темной, почти черной массе резко и преждевременно выделялись пряди седины — словно пепел от того самого костра, что поглотил его прошлую жизнь, а потом врос в саму суть его существа. Лоб, скрывая часть лица, был замотан простой, выцветшая от дождей, яркого солнца и пота кожаная повязка. А то, что оставалось открытым взору, являло собой немую карту былых сражений — тонкие, белые шрамы, подобные трещинам на высохшей земле, пересекали смуглую, обветренную кожу скул, подбородка, надбровных дуг. Его глаза, некогда залитые слезами отчаяния, теперь смотрели на мир с холодностью и отстраненностью, и лишь в самой их глубине, если приглядеться, угадывалась не заживающая, вечно ноющая боль, закаленная в сталь молчаливой яростью.

Его одежда была воплощением практичности и прочности, лишенная каких-либо намеков на роскошь или тщеславие. Местами протертая до дыр кожаная куртка, грубые штаны из плотной холщовой ткани, заправленные в высокие, испачканные грязью и глиной сапоги. Но именно импланты сразу выдавали в нем не просто человека. Теперь поверхность металла не была гладкой и безликой. Ее покрывала тончайшая, ювелирной работы резьба, повторяющая сложные узоры древних славянских оберегов — молнии Перуна, спирали Велеса, символы Ярилы-Солнца и знаки плодородия. Каждый символ, каждая линия вытачивались не ради красоты, они были частью сложной системы, каналом, помогающим ему чувствовать и контролировать свое кибернетическое тело, делая его не чужеродным, холодным придатком, а истинной, живой и послушной частью самого себя. В совокупности с тренировками и упражнениями, эта система символов придавали его железным конечностям невероятную чувствительность и скорость реакции. Велена говорила, что он мог бы обойтись и без этих символов, но Буяну нравилась сложная вязь рисунка на металле, он часто водил по узорам пальцем другой руки, чтобы сосредоточиться и обрести ясность мыслей.

За его правым плечом торчала рукоять тяжелого, добротного меча в простых, сработанных им же самим ножнах. На широком кожаном поясе в специальных гнездах лежало с полдюжины метательных ножей с рукоятями, обмотанными грубой кожей для идеального хвата даже в непогоду.

Этим утром, когда первые лучи солнца только начинали золотить макушки сосен, он возвращался с охоты с походным мешком за спиной. Из чащи он вышел бесшумно, как призрак. Его приход предварял тяжелый, волочащийся по земле, противный скрежещущий звук. Он тащил за собой тушу. Добычу. Это был вепрь, которого улучшали до такой степени, что он превратился в настоящего механизированного исполина, чудовище из стали и плоти размером с небольшую лошадь. Его спина и бока были покрыты причудливым панцирем из ржавых, местами обугленных и посеченных ударами бронепластин, намертво сросшихся с живой тканью. Из огромной оскаленной пасти, помимо отточенных, как бритва, клыков, торчали стальные зазубренные штыри, а его маленькие свиные глазки светились тусклым зловещим красным светом, словно угольки в пепле. Одна из задних механических ног была почти отсечена и болталась на нескольких проводах и жилах, а из перебитых гидравлических шлангов сочилась маслянистая, дурно пахнущая жидкость. На боку зияла глубокая рана, нанесенная с нечеловеческой силой и расчетливостью — видимо, именно она и стала причиной гибели твари.

Охота была долгой, изматывающей и смертельно опасной, настоящей проверкой всех навыков, вбитых в него старухой. Буян выслеживал этого вепря три долгих дня, двигаясь против ветра, сливаясь с тенями и практически не спав. Он нашел его первые следы далеко в буреломе — это были четкие, глубокие вмятины, оставленные механическими лапами сложной конструкции, перемешанные с каплями едкой химической жидкости и обрывками щетины на низких колючих ветках. Он шел по ним с тем бесконечным, стоическим терпением, которое была способна вбить в ученика только Велена. Он читал лес как открытую книгу, слушал его многоголосый шепот. Он заметил, как птицы внезапно смолкли на определенном участке старого ельника, как белки беспокойно, без видимой причины перепрыгивали с дерева на дерево. Он уловил в воздухе, помимо запахов хвои и влажной земли, едкий, химический дух горелой изоляции и раскаленного металла — не что иное, как дыхание его добычи, чудовища.

Схватка произошла на заросшей густым папоротником и молодым ольшаником поляне, куда вепрь вышел на водопой. Чудовище, почуяв его, атаковало первым, выскочив из чащи с ревом, больше похожим на лязг и скрежет разрываемого металла, чем на животный звук. Оно было стремительным, неожиданно проворным и чудовищно сильным. Буян не стал принимать лобовую атаку. С феноменальной скоростью и реакцией он скользнул в сторону, и вепрь тараном пролетел мимо, вонзив свои стальные клыки и штыри в мощный ствол вековой сосны с таким треском, что по лесу пронеслось эхо. Пока ослепленное яростью чудовище пыталось вырваться из деревянных тисков, Буян метнул нож. Лезвие со свистом вонзилось в узкую щель между бронепластинами на шее, но не достигло жизненно важных органов, лишь еще больше разъярив зверя. Вепрь, с ревом вырвавшись, рванулся с новой, бешеной силой. Из раскрытой пасти чудовища капала слюна. Буян с небольшим удивлением отметил, что язык кабана был из простой плоти, да и из пасти разило не металлом и дымом, а вполне себе животным зловонием. Значит, под стальными пластинами был скрыт вполне себе настоящий вепрь.

Занялся яростный бой. Отовсюду веяло потом, кровью и гарью. Буян постоянно маневрировал, уворачиваясь от слепых, но сокрушительных налетов, используя деревья как укрытие, заскакивая на низкие ветви и спрыгивая с них. Он знал, что лобовая атака на эту ходячую крепость бессмысленна: броня была слишком толстой и прочной. Он искал слабое место механизированного зверя. И его взгляд, холодный и расчетливый, в конце концов нашел его — задняя левая нога, ее сложный механический сустав был защищен явно хуже, чем остальные части монстра. Когда вепрь, в очередной раз взрывая землю копытами, ринулся на него, Буян не отпрыгнул, а наоборот, сделал резкий, как бросок змеи, выпад вперед, пригнувшись почти к самой земле. Его меч, занесенный двумя руками, сверкнул в пробивающемся сквозь листву солнце и со всей мощи, на которую был способен Буян, обрушился на уязвимый гидравлический узел. Раздался оглушительный лязг, шипение вырывающегося под давлением пара и жидкости. Механическая лапа отсеклась почти полностью, и вепрь с оглушительным, полным боли и ярости ревом рухнул на бок, потеряв управление.

Но даже искалеченный, он оставался смертельно опасен. Он пытался подняться на оставшихся лапах, брыкаясь и вращаясь на месте, стальные клыки опасно близко проносились мимо ног Буяна, рассекая воздух. Тот, сохраняя ледяное, почти бездушное спокойствие, подобрался сбоку, выждал нужный миг, когда бронепластина на боку чуть приподнялась от напряжения мышц, и всадил клинок меча в узкую щель, туда, где, как он предполагал, находился основной энергетический сердечник или блок управления. Раздался глухой, короткий хлопок, красный свет в свиных глазах-сенсорах погас и огромное, еще недавно грозное тело разом обмякло, издав последний, хриплый, пустой выдох.

И вот теперь он стоял перед избушкой, дыша ровно и глубоко, глядя на свою окровавленную, дымящуюся добычу. Он не испытывал ни триумфа, ни радости охотника. Лишь глухое, холодное удовлетворение от хорошо выполненной, пусть и грязной, смертоносной работы. Такова была его рутина. Подтверждение его умений.

Из двери, словно вырастая из самой тени сеней, вышла Старуха. Она почти не изменилась за эти годы — такая же худая, угловатая, суровая, с лицом, вырезанным временем и ветрами из старого мореного дуба. Ее темные, всевидящие глаза оценивающе скользнули по огромной туше вепря, задержались на точном, убийственном ударе в бочину, а затем медленно поднялись на Буяна, изучая его с ног до головы.

— Неплохо, — бросила она коротко, и в ее устах это прозвучало высшей, хоть и скупой похвалой. — Без суеты. Без лишнего шума. Чистая работа.

Она помолчала, глядя на него, и в ее привычно бесстрастном взгляде Буян, к своему удивлению, прочитал нечто новое, незнакомое — странную смесь усталой грусти, гордости и твердой решимости.

— Ладно. Достаточно. — Она произнесла это тихо, но так, что каждое слово вбилось ему в голову намертво. — Больше мне тебя учить нечему. Выжала из тебя все, что могла. Во всяком случае, тут, в этой глуши. Пора тебе.

Она развернулась и скрылась в темноте избушки, чтобы через мгновение вернуться. В одной ее руке был боевой молот отца Буяна — тот самый, «Громовержец», который он помнил с детства. В другой — знакомый, продолговатый сверток, завернутый в вытертую замшу. Слиток.