Клим Руднев – Ученик Яги (страница 10)
— Это твое. По праву крови и памяти, — сказала старуха, протягивая молот. Рукоять идеально легла в живую, покрытую шрамами и мозолями ладонь Буяна. Знакомый вес успокаивающе и горько отозвался в самой глубине души. — И это… — Она вручила ему слиток, и он снова ощутил его холодную, живую тяжесть. — Твое по наследству. И по ответственности, что с ним связана. Не потеряй его.
Буян молча принял дары. Молот он повесил на пояс в специальное кольцо, ножны меча торчали за плечом. Слиток, не глядя, сунул за пазуху, в специально сшитый внутренний карман. Напоследок Буян проверил легко ли выходит из ножен меч и бросил взгляд на Велену.
— Иди и отомсти за свою семью, — сказала старуха, и ее голос, всегда такой резкий и сухой, на этот раз прозвучал с неожиданной, сдержанной мягкостью, в которой, однако, слышалась несгибаемая сталь. — Преследуй свою цель. Не сворачивай с пути. Но… — сделала она паузу, заглядывая ему в глаза, словно пытаясь в последний раз достучаться до самого дна его души, — …не позволь их памяти, их светлым образам ослепить тебя. Не дай этой черной ненависти, что ты носишь в себе, съесть все, что в тебе осталось от того мальчика, которого они любили. Мир, который твои родители хотели построить с помощью этой штуки, мир без распрей и страха… он важнее. Поверь старой карге. Он важнее твоей личной, пусть и праведной, мести. Помни об этом. Хоть изредка. Хотя бы в самые темные ночи.
Буян молча, почти незаметно кивнул. Не потому, что согласился или был готов принять ее слова, а просто потому, что услышал. Его собственная цель, выжженная в сердце темной поляной волчьими глазами, оставалась неизменной и единственной. Он уже развернулся, чтобы уйти, сделать первый шаг в свою новую, настоящую жизнь.
— И, Буян… — его имя на ее устах звучало редко и потому особенно весомо. Он замер, стоя к ней спиной. — Удачи тебе там, на большой земле. Не подведи его. Своего отца. И… меня. Не заставляй меня жалеть о том дне, когда я вытащила тебя с того света.
Он так и не обернулся. Просто вышел за пределы полянки, заросшей лечебными травами и усыпанной деталями старых механизмов, и твердым, безжалостным шагом направился к опушке, где кончался их общий с лесом мир и начиналась большая, пыльная дорога, ведущая к людям и их распрям. Его шаги были уверенными, отчеканенными, каждый стук подошвы о землю отбивал такт его решимости. И вот, на самом краю, где высокая луговая трава уступала место утоптанной, серой грунтовке, он увидел след. Не животный, не человеческий и даже не след его сегодняшней добычи. Это был четкий, глубокий, свежий отпечаток, оставленный механической лапой сложной, почти органической конструкции. Той самой, что он видел в кошмарах все эти долгие годы. Той самой, что была у железных волков, растерзавших его семью. След был на удивление свежим, будто оставленным от силы час-два назад.
Буян замер на месте. Все его тело: каждая жилка, каждый нерв — напряглись, как тетива. Его холодные и ясные глаза сузились до двух щелочек, и в их глубине вспыхнула ненависть. В этот миг он окончательно перестал быть учеником старухи. Он стал охотником. Охотником на тени прошлого, на призраков, укравших когда-то у него иное будущее и родителей.
Не проронив ни слова, не обернувшись на избушку, бывшей ему за эти десять лет и тюрьмой, и домом, и школой, он ступил на пыльную дорогу. Его высокая одинокая фигура с молотом на поясе и мечом за плечом вскоре растворилась в золотистой утренней дымке, поднимающейся от земли. Его путь, долгий и кровавый, начался.
ЧАСТЬ 2. МИР РАСКОЛОТЫХ ЛЮДЕЙ.
Избушка ведьмы, как она сама себя называла, без обиняков и лишних церемоний, стояла на курьих ножках. Ее жилище, похожее, скорее, на хаотичное нагромождение бревен, жестяных листов и засохших веток, была поднята над зыбучей, пузырящейся трясиной на шести механических, сложносоставных ногах, отдаленно напоминающих птичьи. Они были выкованы из полированной, не поддающейся ржавчине бронзы и уходили глубоко в илистое дно, периодически издавая тихие гидравлические вздохи и шипения, корректируя положение избы на неустойчивой почве. Казалось, будто это не жилище, а некое древнее, дремлющее существо, притаившееся на болоте.
Внутри царил организованный хаос, где древнее, почти забытое колдовство соседствовало с продвинутой, пугающе точной механикой. Склянки с мутными зельями, свитки с выцветшими рунами и засушенные головы летучих мышей на грубо сколоченных полках стояли впритык к ящикам, туго набитым блестящими шестеренками, мотками медной проволоки, паяльными лампами и странными пульсирующими кристаллами, которые некто заключил в металлические оправы. Воздух был густым и тяжелым, его можно было почти резать ножом; он был насыщен запахами сушеных трав, болотной гнили, раскаленного металла и чего-то еще, сладковатого и наркотического, — запахом самой магии, что витала здесь, как призрак.
Первые месяцы для Мраака слились в один изматывающий клубок. Ведьма, не церемонясь и не проявляя ни малейших признаков жалости, заставляла его выполнять непосильную, каторжную работу, безжалостно развивая и закаляя его тело, готовя сосуд для той силы, что ему предстояло принять. Эти дни были наполнены болью и потом. Таскание огромных мокрых от болотной слизи камней из одной точки трясины в другую. Бег по зыбкой, ненадежной почве с грузом за спиной, когда каждый шаг мог стать последним. Лазание по скользким, покрытым мхом стволам деревьев на скорость. Все это подкреплялось горькими, отвратительными на вкус отварами, которые она вливала в него почти насильно. Эти зелья заживляли ссадины и растяжения, притупляли острую боль в мышцах, но вместе с тем Мраак чувствовал: они меняли что-то внутри него. Его тело, несмотря на скудную пищу, крепло, детская припухлость уходила, уступая место рельефным, жилистым мышцам. Но он смотрел на свои руки, на свои ноги и понимал — этой природной силы плоти, ему будет катастрофически мало. Недостаточно, чтобы противостоять тем существам в черных доспехах. Он видел, как они ломали сталь его отца. Его собственные кулаки были против них бессильны.
Однажды вечером, после изнурительного дня, проведенного за чисткой болотного фильтра — сложного механизма, который ведьма использовала для дистилляции каких-то зелий, — он увидел, как она чинит свой собственный протез. Это был не просто крюк или грубая замена. Сложный, многосоставной механизм из темного металла с вкраплениями серебра и меди, заменявший ей левую руку от самого локтя. Она разобрала его на части с помощью инструментов, которые держала в своей живой правой руке, и что-то паяла внутри, отчего по избушке разносился запах канифоли и раскаленного металла. Искры иногда вырывались наружу и падали на руки старухи, а она, не моргнув и глазом, продолжала работать.
— Почему металл? — спросил он, нарушая долгое молчание. Его голос был хриплым от усталости. — Разве магия не сильнее? Разве нельзя было просто… вырастить новую руку?
Ведьма усмехнулась, не отрываясь от работы. Ее усмешка была сухой и безрадостной.
— Магия, дитя, прихотлива и требует дани. Иногда — крови, порой — памяти, часто — кусочка души. Она капризна, как исчезающий болотный огонек. Она может ослепить тебя в самый нужный момент, предать, обратиться против тебя. Сталь же… сталь верна. Она не подведет. Она не знает усталости. Не ведает страха. — Она повернула к нему свое металлическое запястье, и он увидел, как по сложному узору на его поверхности пробегают крошечные, голубоватые искры, словно по нервам. — Я заменила свою руку много зим назад, после того, как культ Яг в ходе одного из набегов отравил мне кровь своим проклятым ядом. Плоть гнила, не помогало ни одно зелье. Я стояла перед выбором: умереть, медленно и мучительно, или отсечь отравленную плоть, чтобы выжить и продолжить борьбу. Я выбрала жизнь. Я выбрала сталь. И ни разу не пожалела.
Эта мысль, холодная и безжалостная, как лезвие бритвы, запала в сознание Мраака, как семя в плодородную, подготовленную почву его горя и ненависти. Он видел, как ведьма одним легким движением металлической руки сгибала железный прут толщиной в его запястье. Видел, как она могла без малейшего усилия удерживать раскаленный докрасна тигель, в котором плескался какой-то странный сплав. Это была та самая сила, о которой он мечтал. Не временная, не обманчивая, а настоящая, неоспоримая, принадлежащая бы ему навсегда.
В тот вечер, когда она закончила починку и с щелчком присоединила кисть к предплечью, заставив пальцы сжаться и разжаться в пробном движении, он подошел к ней с серьезным и решительным выражением лица.
— Я хочу так же, — заявил он, не прося, а констатируя факт. Его голос не дрожал. — Сделай мне такой же. Замени мне руки. Ноги. Все, что нужно, чтобы стать сильнее. Я не боюсь боли. Я уже знаю, что такое боль.
Ведьма медленно повернулась к нему. Ее старые пронзительные глаза изучали его с ног до головы, словно взвешивая каждую его косточку, каждую мышцу.
— Твоя боль далеко не так проста, мальчик, — сказала она тихо. — Это не какая-то там ссадина или перелом. Ты отречешься от себя. От того, кем ты был рожден. Ты больше никогда не будешь прежним. Ты станешь… другим. Люди боятся тех, кто на них не похож, а ты будешь сильно отличаться от них. В глазах зверей. Возможно, даже в своих собственных. Ты готов заплатить эту цену? Чтобы навсегда стать изгоем, вечным скитальцем между двумя мирами, не принадлежащим ни одному из них?