Клим Руднев – Маг красного знамени 5. Последняя битва (страница 16)

Она опустила голову, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

– Это моя вина, пап. Ты оставил меня за главную. Я должна была их защитить. Я должна была догадаться, что угроза не снаружи. Я… я не справилась.

Иван поднялся, подошел к ней и крепко обнял. Он чувствовал, как дрожит ее хрупкое тело. Он гладил ее по волосам, и его собственное сердце сжималось от боли и ярости.

– Тише, дочка. Тише, – прошептал он. – В этом нет твоей вины. Никто из нас не мог этого предсказать. Ни я, ни Серж, ни даже Лука. Ты сделала все правильно. Ты организовала оборону, ты защищала детей. Ты действовала как настоящий лидер в ситуации, к которой тебя никто не готовил. Ты справилась как нельзя лучше. Слышишь меня? Я горжусь тобой.

Его слова, казалось, немного успокоили ее. Она подняла на него заплаканные глаза, в которых, помимо горя, светилась и стальная решимость.

– Мы должны что-то делать. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока оно убьет нас всех по одному.

– Мы все сделаем, – твердо пообещал Иван. – Сегодня же. Собирай всех в зале Совета.

***

Все в зале Совета были напряжены до предела. За круглым столом сидели те, на ком теперь держалась вся оборона Академии. Иван занял свое место во главе, его лицо было похоже на каменную маску. Рядом с ним сидела Маша, прямая и серьезная. Майя стояла чуть поодаль, в тени, ее рука лежала на рукояти меча, а взгляд был холоден и отстранен. Лука сидел, закрыв глаза, погруженный в свои мысли, словно пытался услышать что-то за пределами этого зала.

Напротив них расположились преподаватели. Серж Герасимов, бывший боевой маг, чье лицо было картой старых сражений, а руки, покрытые шрамами, лежали на столе неподвижно, как два валуна. Его взгляд был тяжелым, он смотрел на Ивана, ожидая приказа.

Рядом с ним сидела Алекса Мираталь и Гидеон Смит, который притащил с собой в зал какую-то колбу с пульсирующей зеленой жидкостью. Он ерзал на стуле, его борода топорщилась во все стороны. Он был человеком науки и фактов, и факты, которые он видел, ему категорически не нравились.

Иван обвел всех взглядом.

– Вы уже знаете, что мы обнаружили. И знаете, что произошло здесь. Враг не просто знает о нас. Он уже действует. Архитектор – один из высших Предтеч – объявил нам войну. Вопрос в том, что мы будем делать дальше.

Первой заговорила Алекса. Ее голос был мелодичным, но дрожал.

– Иван, мы не можем сражаться с ними. Вы видели, на что способен всего один из них. А теперь против нас их… их цивилизация! Это безумие. Мы должны спасти детей. Мы должны эвакуироваться. Цитадель Равновесия, о которой вы рассказали… она может стать нашим убежищем. Мы можем спрятаться там, переждать, пока буря не утихнет.

– Переждать?! – рявкнул Серж, ударив кулаком по столу. Колба Гидеона подпрыгнула. – Ты предлагаешь бежать, поджав хвосты? Оставить Академию им на растерзание? Я не для того выживал в десятках проклятых миров, чтобы теперь прятаться, как крыса в норе!

– Но мы не воины, Серж! – возразил Гидеон, поправляя очки. – Мы – ученые, учителя! На нас четыре десятка детей! Посылать их на бой с богами – это не храбрость, а самоубийство! Я проанализировал данные, которые принес Степан. Энергетический потенциал их флота превышает мощность нашего солнца. Мы не можем победить в прямом столкновении. Это научный факт!

– Факты меняются, когда в дело вступает воля! – парировала Маша, вскакивая на ноги. Все удивленно посмотрели на нее. – Мы не можем бежать! Если мы убежим сейчас, мы будем бегать вечно! Они найдут нас и в Цитадели, и где угодно! Единственный способ выжить – это дать им бой! Здесь! Защищая свой дом!

– Ребенок, ты не понимаешь, о чем говоришь! – взмолилась Алекса. – Это не игра в солдатики! Мы все погибнем!

– Я понимаю лучше, чем вы думаете! – голос Маши звенел от ярости и боли. – Все видели, что эта тварь сделала!! Если мы убежим, мы предадим его память! Мы предадим всех, кто верит в нас!

Спор разгорался. Серж поддерживал Машу, говоря о долге и чести. Гидеон и Алекса взывали к разуму и инстинкту самосохранения. Майя молчала, но Иван видел, как в ее глазах загорается холодный огонь, когда речь заходила о битве. Лука открыл глаза.

– Вы спорите о том, где нам умереть – здесь или в Цитадели, – его голос был тихим, но заставил всех замолчать. – Предтечи не оставят нам выбора. Куда бы мы ни пошли, они придут за нами. Потому что дело не в нас. Дело в Иване. Он аномалия, которую они должны либо подчинить, либо уничтожить. Пока он жив, мы все – их цель.

Все взгляды обратились на Ивана. Он чувствовал их тяжесть, их надежды и их страхи. Он должен был принять решение.

– Мы не будем бегать, – сказал он твердо. – Маша права. Наш дом здесь. Серж неправ. Бросаться в лобовую атаку – самоубийство. Нам нужен план. Нам нужно оружие, способное сравнять шансы. И нам нужно спасти Ольгу Андреевну. Она – наш ключ к их передвижениям.

– Но как? – спросил Гидеон.

– Мы разделимся… – начал было Иван, но в этот момент дверь в зал Совета распахнулась.

На пороге стоял Степан. Он был бледен как полотно, его лабораторный халат был помят, а глаза – красные и опухшие. Он все это время был в медицинском крыле, пытаясь стабилизировать состояние полковника Карцева.

Он посмотрел на Ивана, и его губы дрогнули.

– Полковник… – прохрипел он. – Он… он очнулся на несколько секунд. Сказал только одно слово… «Обелиск». А потом… его больше нет. Он умер.

В зале повисла оглушительная тишина. Спор, разногласия, планы – все это вдруг потеряло всякий смысл перед лицом новой, окончательной потери. Они потеряли еще одного друга. Еще одного солдата.

Военный совет был окончен, так и не начавшись. Война только что забрала у них первую жертву. И все они чувствовали, что она будет далеко не последней.

***

Решение было принято. Тяжелое, мрачное, но единственно возможное. Прежде чем вести разговоры о войне и спасении, они должны были отдать последний долг тому, кто принес им весть и заплатил за нее своей жизнью.

Похороны полковника Карцева состоялись на следующий день, на рассвете. Они выбрали место на небольшом холме за Академией, откуда открывался вид на лес, тронутый первым золотом осени, и на шпили самой Академии, сияющие в лучах восходящего солнца. Это было тихое, умиротворенное место, полное жизни – полная противоположность тому холодному, стерильному аду, в котором полковник провел свои последние месяцы.

Все были здесь. Не только Иван и его команда, но и все преподаватели, все ученики, даже самые младшие. Они стояли плотным, молчаливым полукругом у свежевырытой могилы. Место выбрали позади основного здания, в тени высоких, созданных магией деревьев.

– Не думал я, что такое место нам понадобится, – негромко сказал Иван, – так скоро, и уж тем более не думал, что оно начнет так быстро заполнятся.

Не было ни священника, ни ритуальных речей. В их новом мире старые обряды потеряли смысл. Осталось лишь чистое, концентрированное горе и уважение.

Воздух был холодным и прозрачным. Тишину нарушали лишь шелест листьев под порывами ветра и редкие, сдавленные всхлипы кого-то из младших учеников.

Иван стоял в первом ряду, рядом с Машей. Он смотрел на простое, обернутое в белую ткань тело, лежащее на краю могилы, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Борис Петрович был для него не просто коллегой. Он был наставником, опорой, тем единственным человеком из «прошлой» жизни, кто поверил в него без колебаний. Он был скалой, о которую разбивались сомнения. И теперь этой скалы не стало. Осталась лишь зияющая пустота.

Степан стоял по другую сторону, его лицо было серым, как пепел. Он не плакал. Его горе было сухим и выражалось лишь в подрагивающих пальцах, которые он сжимал в кулаки. Он винил себя. Он был уверен, что если бы он быстрее расшифровал сигнал, если бы их экспедиция была на день раньше, он мог бы спасти полковника. Эта вина была иррациональной, но оттого не менее мучительной. Он потерял не просто командира. Он потерял человека, который заменил ему отца.

Майя стояла чуть позади Ивана, ее рука лежала на рукояти Обсидианового меча. На ее лице не было слез, лишь холодная, сосредоточенная скорбь. Как и Иван со Степаном, она видела в нем символ. Символ несгибаемого сопротивления, воина, который сражался до последнего вздоха. Его смерть была для нее не трагедией, а призывом к действию, еще одним доказательством того, что компромиссы с Предтечами невозможны. Ее горе было похоже на закаляемую сталь – холодное, твердое и смертоносное.

Лука стоял поодаль, под раскидистым дубом. Он смотрел не на могилу, а куда-то вдаль, сквозь пелену реальности. Он видел не смерть одного человека. Он видел эхо тысяч таких же смертей, разбросанных по бесчисленным мирам. Его печаль была вселенской, глубокой, как океан, печалью древнего существа, уставшего хоронить цивилизации.

Когда тело опустили в могилу, Маша не выдержала и тихо заплакала, уткнувшись в плечо Ивана. Ее детское, чистое горе было самым пронзительным. Она оплакивала не солдата, а доброго, ворчливого «дядю полковника», который нередко баловал ее сладостями и рассказывал байки о своей молодости.

Иван обнял дочь, и ее слезы, казалось, пробили ледяную корку в его собственном сердце. Он поднял глаза и встретился взглядом с Майей. В ее темных глазах на мгновение промелькнуло что-то, кроме холодной решимости, – отражение его собственной боли, понимание.