Клим Руднев – Маг красного знамени 4. На пороге бури (страница 10)

Мальчик замер, и серая масса вокруг него потеряла четкие очертания.

– Дедушка сказал, что я хороший мальчик, – прошептал он.

– Да. И он был прав.

– Но если я хороший, почему со мной происходит все плохое?

Иван почувствовал, как у него перехватывает горло. Этот вопрос он задавал себе тысячи раз в детстве.

– Потому что мир иногда бывает несправедливым, – сказал он. – Но это не значит, что ты плохой. Это значит, что ты сильный – достаточно сильный, чтобы пережить боль и остаться хорошим.

Мальчик сделал шаг к нему, и серая масса вокруг начала медленно рассеиваться. Но в этот момент из глубины пустоты раздался другой голос – взрослый, полный ярости и отчаяния.

– Не слушай его! – Из серой пелены выступила еще одна фигура – Иван, но старше, с седыми висками и шрамом через всю щеку. – Они все лгут! Все взрослые лгут детям!

– Кто ты? – спросил наш Иван.

– Я – тот, кем ты станешь, если поверишь в эту ложь о доброте и справедливости, – прошипел его двойник. – Я из мира, где я спас всех, кого любил. Знаешь, что получил взамен? Майя умерла от рака. Маша погибла в автокатастрофе. Все, кого я защищал, все равно умерли. А я остался один.

Мальчик заколебался, глядя то на одного Ивана, то на другого.

– Видишь? – злорадно продолжал темный двойник. – Любовь – это только способ причинить боль. Лучше стереть все и начать заново. Или вообще ничего не начинать.

– Нет, – твердо сказал Иван. – Даже если все, кого мы любим, умрут – они жили. Они были счастливы. И эти воспоминания никто не может отнять.

– Воспоминания? – рассмеялся темный двойник. – А ты помнишь дедушку? По-настоящему помнишь, каким он был, а не каким тебе хочется его помнить?

Иван почувствовал укол сомнения. Действительно ли он помнил дедушку таким, каким тот был? Или годы сделали из обычного человека святого в его памяти?

– Не важно, – сказал он после паузы. – Важно то, что он меня любил. И научил любить других.

– А потом бросил умирать одного.

– Он не бросал меня. Он не хотел умирать.

– Но умер же! И ты остался один!

Мальчик снова заплакал, и серая масса начала наступать с новой силой. Иван понял, что спор с самим собой заведет в тупик. Нужно было что-то другое.

Он присел на корточки, оказавшись на уровне глаз ребенка.

– Знаешь, что я понял? – сказал он мягко. – Дедушка не бросил тебя. Он оставил тебя мне.

– Что? – Мальчик всхлипнул.

– Я – это ты, выросший. Я помню его уроки. Помню, как он учил меня быть добрым. Как читал сказки. Как говорил, что я особенный. Он не умер – он живет во мне. И во всех версиях меня, которые выбрали добро вместо зла.

Темный двойник зашипел и попытался броситься на них, но вдруг замер, словно наткнувшись на невидимый барьер. Вокруг мальчика появилось мягкое золотистое свечение.

– Дедушка… в тебе? – прошептал ребенок.

– Да. И в тебе тоже. Ты же помнишь его голос?

Мальчик кивнул.

– Тогда послушай его. Что бы он сказал тебе сейчас?

Ребенок закрыл глаза и прислушался к чему-то, что могли слышать только они двое.

– Он говорит… он говорит, что гордится мной, – прошептал мальчик. – Что я стал сильным и добрым. И что пора… пора простить себя.

Серая масса вокруг них начала светлеть, становясь прозрачной. Сквозь нее проступали очертания Красной площади – не исчезнувшие навсегда, а просто временно спрятанные.

– Я не хочу больше стирать, – сказал мальчик. – Я хочу… я хочу домой.

– Дом – это там, где тебя любят, – сказал Иван. – А тебя любят многие.

Мальчик поднял глаза и впервые за все время улыбнулся – неуверенно, но искренне.

– Ты тоже меня любишь?

– Конечно. Ты же тоже я. И я себя люблю – не идеального, не без ошибок, но я такой и другого не будет.

Ребенок шагнул к нему, и когда их руки соединились, Иван почувствовал, как что-то исцеляется в его душе —раны, которые он носил все эти годы.

Серая пустота растворилась, как туман на рассвете. Красная площадь медленно проявилась в своем первоначальном виде. Люди, которые считались исчезнувшими, обнаружились спящими на своих рабочих местах, словно их накрыл странный сон.

Но мальчик не исчез. Он стоял рядом с Иваном, по-прежнему полупрозрачный, но уже не пугающий.

– Я не могу остаться, – сказал он печально. – Я слишком долго был «Стирателем». Но теперь я знаю – любовь не исчезает, даже когда люди умирают.

– И что ты будешь делать?

– Помогу другим версиям тебя. Тем, которые еще не поняли, что боль – это память о любви.

Ребенок начал медленно растворяться, но его улыбка стала ярче.

– Спасибо, – прошептал он. – За то, что не забыл дедушку. И за то, что научился любить себя.

Иван проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он лежал на асфальте в нескольких метрах от того места, где была граница серой зоны. Над ним склонились встревоженные лица Степана и Лилит.

– Иван! Ты нас напугал. – Лилит помогла ему сесть. – Ты упал и пролежал без сознания почти час.

Он оглянулся. Красная площадь сияла в лучах полуденного солнца, целая и невредимая. Люди прогуливались по ней, как ни в чем не бывало.

– А «Стиратель»?

– Исчез, – сказал подошедший генерал. – Как и все аномалии по стране. Приборы показывают нормальные значения. Что бы ты ни сделал, похоже, это сработало.

Иван медленно поднялся на ноги, чувствуя странную легкость в груди. Что-то изменилось не только в мире, но и в нем самом. Детская рана, которую он носил всю жизнь, больше не болела.

– Это еще не конец, – сказал он, глядя на мирное небо над Кремлем. – Это только начало исцеления. И мне предстоит помочь другим версиям себя пройти тот же путь.

Лилит взяла его за руку.

– Мы поможем, – просто сказала она. – Все вместе.

Иван кивнул. Первая битва была выиграна – не силой оружия, а силой принятия и любви. Но впереди ждали другие миры, другие версии его самого, которые еще не научились прощать себя за то, что они просто люди.

И он был готов показать им путь домой – туда, где всегда есть место любви, даже после самой глубокой боли.

В кармане его пиджака что-то тихо звякнуло. Иван достал маленький кристалл – тот самый кристалл принятия, который дал ему Дзержинский. Но теперь он светился мягким золотистым светом, теплым, как объятия дедушки.

Глава 4. Собираем союзников

Старый вагон метро, превращенный в импровизированный кабинет, мерно покачивался, словно убаюкивая своих обитателей. Но сну здесь не было места. Воздух был густ от запаха старой бумаги, свежей краски на только что начерченных схемах, горького чая и немой тревоги. Стену заменили огромные карты СССР, испещренные алым – десятки крестов, отмечающих временные аномалии. В центре, подобно черной язве, пульсировала Москва. Казалось, сам воздух в вагоне стал тяжелее, насыщенный отчаянием сводок, которые ложились на стол пухлой, безысходной папкой.

Иван откинулся на спинку стула, проводя ладонью по лицу, ощущая шершавую щетину и ледяную усталость где-то глубоко в костях. Перед ним полковник Жеглов, его лицо казалось высеченным из усталого гранита, тыкал заточенным карандашом в точку на карте Подмосковья, словно пытался проткнуть саму бумагу и добраться до сути проблемы.

– Вот здесь, под Звенигородом, «серая зона» расширилась на три метра за ночь. Не остановить, не замедлить. Огнеметы, взрывчатка, магические барьеры – ноль эффекта. Она просто… пожирает энергию.

– Глеб, – голос Ивана звучал глухо, отрешенно. Он смотрел не на карту, а сквозь нее, видя то серое, безразличное ничто, как на Красной площади. – Это метафизический процесс. Мы боремся с симптомами, а не с болезнью. Как если бы врач пытался зашить рану, не вынув пулю.

Он провел рукой над проектором, и в центре комнаты вспыхнула голограмма Земли. На ее поверхности, подобно проказе, мерцали десятки серых точек. Они были разного размера, некоторые медленно пульсировали, другие – росли с пугающей скоростью, сливаясь друг с другом и образуя призрачные, уродливые континенты небытия.

– Старая тактика не сработает, – заключил Иван, вставая. Спина заныла от долгого сидения. – Локализовать, подавить, уничтожить… это бесполезно, когда враг – это сама пустота. Нужна новая стратегия. Нужно искать.

– Искать что? – хрипло спросил Жеглов, отводя взгляд от жутковатой голограммы. – Звезды с неба? Бога?