Клэр Ошецки – Совушка (страница 7)

В тот же день я копаю червяков в саду и смотрю, как они извиваются у меня на ладони. Я слышу, что в доме звонит телефон, и не подхожу.

Ко второй половине дня совенок убеждает меня связаться с учениками и одному за одним отменить урок. Потом я звоню партнершам по струнному квартету: сначала второй скрипке, потом альтистке и в последнюю очередь первой скрипке. Я сообщаю им, что какое-то время не смогу посещать репетиции, и даю им благословение на вызов временной виолончелистки.

– Ой, мне очень жаль это слышать, – по очереди говорят они.

Совенок возражает против слова «временной».

Когда звонить больше некому, совенок начинает без зазрения совести шарить по моему пищеварительному тракту.

Часы и дни пролетают сплошной чередой, пока не наступает срок пройти ультразвуковое исследование. Врач намазывает мне живот гелем и поворачивает монитор так, чтобы нам с мужем было хорошо видно зародыш совы на экране. Потом она прислоняет к моему густо намазанному животу датчик. Мужа переполняют сложные эмоции. Он до боли сжимает мне руку. Я впервые вижу совенка внутри себя. Он открывает клювик и заслоняет ушки крошечными кривыми лапками.

– Ребенок в пределах нормы, – говорит доктор.

– По-моему, совенку не нравятся ультразвуковые волны, – говорю я.

Твои крошечные лапки прижаты к голове, маленький ротик открыт.

– Прекратите немедленно, – говорю я. – Вы делаете ему больно.

– Исследования показывают, что УЗИ не причиняет плоду долгосрочного ущерба, – говорит доктор. – Вы принимаете за сигналы боли совершенно естественные внутриутробные движения плода.

Она перемещает датчик с нажимом, скользит им по покрытому гелем животу.

Ты подгибаешь коготки.

Из открытого клюва вырывается крик.

– Вы делаете совенку больно! – ору я. – Перестаньте!

Врач убирает датчик с живота.

Она смотрит на меня добрыми и терпеливыми глазами бассет-хаунда.

– Что ты несешь? – говорит мой муж. – Совенок! Я думал, ты оставила эти глупости! У жены такое случается, доктор. Она поддается панике. Ей кажется, наш ребенок родится психически или физически неполноценным.

– Мы предпочитаем использовать более корректную терминологию: ребенок с ограниченными возможностями здоровья и ребенок с ментальными или интеллектуальными нарушениями, – говорит доктор и поворачивается ко мне. – Мамочка, мы взяли у вас все анализы и произвели полное внутриутробное исследование плода. Ваши страхи совершенно нормальны, но вам не о чем волноваться.

– Все так называемые рекомендованные внутриутробные исследования ошибаются более чем в половине случаев, – говорю я. – Я читала в одном журнале. Кроме того, вы обследовали не то. Вы ни разу не предложили мне ни одного анализа, необходимого ребенку-сове.

Мне казалось, я начисто лишила ее аргументов, но она продолжает бубнить свое, как будто я вообще ничего не сказала.

– Беременность – это особенное время в жизни каждой женщины, – говорит она. – Бояться совершенно естественно. Мы почти закончили. Дайте мне пару секунд. Для здоровья вашего ребенка важно, чтобы мы завершили процедуру.

Она уверенно прижимает датчик УЗИ к моему намазанному гелем животу. Она перечисляет ярко выраженные черты твоего укладывающегося в понятие нормы организма. Вскоре я перестаю следить за ее бла-бла-бла, совенок, потому что рассматриваю тебя на экране. Я наблюдаю, как ты защипываешь клювиком стенку матки. Наблюдаю, как ты яростно трясешь головкой, зажав клювом мою плоть, как будто испытываешь такую боль, что вот-вот готова с силой вырваться на свободу.

– Господи, как это прекрасно, – говорит муж. У него перехватывает дыхание. Он покрывает меня поцелуями.

Той ночью я просыпаюсь, а в глазах стоит луна. Пожалуй, можно и посмотреть на нее. Что, если мне еще не скоро удастся проспать до утра без пробуждений? Муж, как обычно, крепко спит, лежа на спине рядом со мной. В лунном свете его кожа переливается серебром, на лице выражение восторга. Сейчас он выглядит так же молодо, как тогда, когда я потерялась, а он впервые меня нашел. Муж по-прежнему считает меня женщиной, которая постоянно нуждается в его защите и совете. Меня это не обижает. Я влюблена в свою привычку к его любви и верности. Мне хочется разбудить мужа и рассказать, как сильно я его люблю и за что, но у него такое умиротворенное лицо, что я решаю оставить его в экстазе сна. Вместо этого я встаю, иду в кухню, где завариваю себе чай из стеблей. Мне говорили, что он обладает особыми свойствами. Помогает сомневающимся мамам принять свою судьбу.

Чтобы отпраздновать еще одну неизбежную смену времен года, бледная нордическая семья моего мужа собирается на ежегодное Застолье по случаю Дня благодарения. В этот день в Калифорнийской долине проходит большая ярмарка. На улице так тепло, что мой муж и его братья стянули футболки и кинулись по традиции озлобленно играть в волейбол. Дети плещутся в бассейне с таким же пылом, что в июле на Ежегодном Летнем Барбекю. Я снова оказываюсь на кухне в компании жен. Моя сегодняшняя миссия – защипывать края пирога. Пока я делаю это, жены по очереди гладят мой выпирающий животик. Я чувствую, что раздулась сверх меры. Такое ощущение, что мои внутренности вот-вот вылезут наружу через пупок. Меня не прельщает вкус пищи. В полдень мы собираемся вместе, как стая собак, чтобы с удовольствием поглотить жестоко убитую птицу. Свекровь смотрит на меня через весь стол. Я знаю, что она замышляет. Она хочет в какой-то момент отвести меня в сторонку, чтобы поделиться своей материнской мудростью с беременной снохой. Все ее дети – идеальные псы, внуки – тоже, так что я сомневаюсь, что ее материнская мудрость в чем-то мне поможет. Вечером, после того как жены помыли посуду и ушли укладывать детей спать, когда мой муж вместе со своими братьями пьют пиво возле бассейна и их лающий смех эхом раздается среди деревьев, а свекр ушел спать сразу после весьма неловкой ситуации, в которой проявилась его семантическая деменция, мы остаемся один на один, моя свекровь и я. Мы стоим, как враги, на крыльце в сгущающихся сумерках. Мы оглядываем мир, а вечер превращается в ночь. Мы – два человека в декорациях прекрасной природы. В этой сценке я – низенькая беременная женщина.

– Ты даже не знаешь, как зовут моих внуков, так ведь? – неожиданно произносит свекровь. – До того, как мой сын женился на тебе, я ему говорила: «Сынок, если хочешь детей, тогда лучше поищи другую невесту, потому что этой девушке дети не интересны, она не обладает необходимыми навыками. Она не такая, как мы». Так я говорила сыну много лет подряд…

Я не отрываю глаз от сумрачной фиолетовой лужайки, пока свекровь делает бла-бла-бла. Довольно быстро мое сознание отключается. Голос свекрови не достигает естественной цели, ее речь не имеет логического завершения. Когда кто-то разговаривает в такой манере, я начинаю видеть сны наяву.

– Можешь ли ты честно мне сказать, прямо здесь и сейчас, что в тебе есть материнства хотя бы на волосок?

Я стоя сплю.

– На самом деле ты не часть этой семьи, так ведь? В этом мире тебе нигде нет места, так? – говорит моя свекровь. – Послушай! Я с тобой разговариваю.

– Правда? – отзываюсь я.

– Не уходи от ответа, – говорит она. – Это в твоем духе – уходить от ответа. Я изо всех сил стараюсь дать тебе практический совет. Ты ни на волосок не мать, это просто не твое. Тебе нужна моя помощь. Тебе необходимо вернуться с небес на землю. Оставить в прошлом свои истерики. Свои срывы. Свои полеты фантазии. На тебя ляжет ответственность за крошечную бесценную жизнь. Нельзя предаваться мечтаниям, когда у тебя есть ребенок. А что, если он попадет под машину или подожжет себя?

У меня не очень получается следовать ее логике, потому что я отвлекаюсь на стаю птиц на лужайке. Куропатки с картечью в теле, павлины без лапок, какаду без клювов, которые благодаря неприлично долгой продолжительности жизни умудряются пережить всех желающих завести какаду, а также многие другие жалкие пернатые создания, которых моя свекровь успела приютить у себя на участке за долгие годы. За последние несколько минут, пока свекровь монотонно внушает мне свои истины, птицы успели пересечь широкую лужайку и медленно подойти к нам. Их движения целенаправленны, пусть многие и хромают. Я немного их боюсь. Они выглядят торжественной процессией раненых ветеранов, полных чувства собственного достоинства, несмотря на полученные раны. Мой благоговейный страх растет, когда другие, более дикие птицы – скворцы, голуби, гуси и вороны, – а также пара беглых попугаев воронкой поднимаются из темноты и заполняют воздух своими криками и биением крыльев.

На площадке перед бассейном мой муж и его братья одновременно поставили на стол бутылки пива и повскакивали со своих шезлонгов. Все шестеро стоят в одной и той же напряженной позе и сжимают кулаки. Они смотрят в небо. Их лица ожесточаются, они ощетиниваются. Они чувствуют угрозу себе и себе подобным. Каждый из них жалеет, что под рукой нет ружья.

К этому моменту в небе телеграфной лентой уже кружатся сотни птиц, а те, что спасены свекровью, ухают, чирикают, поют и ковыляют по лужайке на сломанных лапках. Их пение звучит нестройно, но почему-то кажется знакомым. Скоро эта какофония голосов выстраивается в некий естественный порядок, и я с изумлением понимаю, что птицы весьма недурно исполняют а капелла свою версию «Экзотических птиц» Оливье Мессиана, современную музыкальную композицию, не подчиняющуюся никаким законам. Потом птицы отходят от партитуры Мессиана, и их неблагозвучное пение перетекает в другую песню, чистую и печальную, полную гармонического резонанса, и, несмотря на то, что маленькие глотки этих птичек не приспособлены к человеческой речи, я отчетливо различаю слова: «Ave mater, gravida noctua!» Они пропевают эту фразу снова и снова, как будто ждут моей торжественной клятвы в том, что я буду хорошей мамой моему совенку. И все это время совенок внутри меня бьется и кувыркается, мне даже приходится схватиться за перила, чтобы не упасть с крыльца. В этот самый момент, отчаянно вцепившись за перила, окруженная дерзким щебетанием птиц, я всем существом ощущаю красоту дикой природы. Я тихо плачу, думая о том, что совенок выбрал именно меня, а не какую-нибудь другую маму, которой могло бы не хватить сил на воспитание такого уникального и исключительного ребенка. Я начинаю понимать, какой это дар – быть избранной для такой миссии. Эта правда озаряет меня – и усмиряет меня. Птицы сообщают, что делом моей жизни в качестве твоей мамы будет научить тебя быть собой, с уважением к дикой природе, заключенной внутри тебя, совенок, а вовсе не вылепить из тебя существо, удобное и приятное мне или твоему отцу. И пока вокруг нас разворачивается это птичье чудодействие, такое прекрасное и таинственное, моя свекровь продолжает свою серьезную монотонную лекцию, и вот меня уже разбирает смех, потому что свекровь, конечно, знает все обо всем и при этом не замечает реальности вокруг себя. Совенок тоже начинает смеяться, и вскоре мы оба хохочем так пронзительно и с таким явным неуважением, что выводим свекровь из поучительного настроения, словно шекспировского Полония, и только тогда она замечает птиц. Она принимается кричать и визжать, боком сбегает с крыльца и гоняет их с маниакальной жестокостью и решимостью; она вопит «Кыш, мерзавцы!» своим прокуренным баритоном и размахивает руками.