Клэр Ошецки – Совушка (страница 6)

На поверхность глубин падает тьма.

Я чувствую себя такой одинокой. Но я не одна. Коготки ребенка держат меня изнутри. Держат крепко и горячо.

«Люби меня», – умоляет совенок.

Я выглядываю в черную пустоту.

И вижу отражение собственного лица.

Я вдруг понимаю, что виню безвинное дитя, а все из-за того, что поссорилась с его второй мамой.

Я думаю: «Не такая уж дурная судьба, так ведь? Любить этого ребенка».

А потом думаю: «Я буду мамой, несмотря ни на что».

Стоит мне об этом подумать, как солнце начинает медленно выплывать из-за горизонта с противоположной стороны, и золотая вспышка возвращает землю к жизни. Кажется, что этот прекрасный золотистый рассвет срежиссировали для меня одной, чтобы поддержать в момент капитуляции. Мир начинает упорядочиваться и принимать узнаваемые формы зеленого и серого цвета, шасси касаются взлетной полосы, и я не успеваю опомниться, как снова вдыхаю спертый воздух терминала и муж обнимает меня, словно я вернулась из мира мертвых.

Детство моего мужа было цвета свежевыстиранного белья, а голос его детства – это голос матери, зовущий ужинать. Мое детство было цвета крови, а голос моего детства – это голос диких ночных существ, ликующих во тьме. Муж вспоминает детство как идеальное время. Я о своем детстве так сказать не могу. Неудивительно, что мы с мужем не всегда сходимся во взглядах.

Но сейчас я стою в затхлом аэропорту рядом с мужем и мы сходимся во взглядах: он смотрит прямо мне в глаза, я смотрю прямо ему в глаза, мы обнимаем друг друга, и я понимаю, что у нас все-таки будет этот чертов ребенок, что бы ни произошло. Мы так явно и ярко разделяем это чувство, что его поцелуи кажутся мне укусами и в воздухе ощущается запах ружейного дыма. Я говорю ему: «У нас же будет этот чертов ребенок, так ведь?» И он отвечает: «Да, да, у нас будет этот чертов ребенок, и это будет самый счастливый чертов ребенок на свете, потому что у него будут такие папа и мама, как мы». Мы еще немного обнимаемся, он плачет, как свойственно мужчинам, то есть не проливая слез. Потом мы забираем с ленты мой чемодан. По дороге к машине мы полны такого ощущения чуда, что не произносим ни слова. У меня звенит в ушах, онемела кожа.

Как только мы выезжаем на автостраду, муж открывает все окна. Теперь мы едем домой, а в ушах у нас гудит ветер. Мы раздуваем легкие, как мехи аккордеона, воздух яростно врывается внутрь и с силой вылетает наружу. Сухие листья впархивают в салон, трепещут на коже и с ветром выносятся обратно на улицу. Интересно, связано ли все это представление с тем, что муж так и не смирился с моим новым запахом? Я больше не благоухаю как оладушки на сковородке. Скоро мне предстоит стать мамой. Отныне мое тело во веки веков будет пахнуть не свежестью, а пикантными материнскими выделениями. Он говорит, что хочет, чтобы у нас появился ребенок. Но разве он не знал, что густые ароматы дичи с душком – это неизбежная плата за материнство, если женщина производит на свет совенка?

Когда мы заходим в дом, он первым делом раскрывает нараспашку все окна.

– По-моему, тебе нужно в душ, – говорит он и смеется, чтобы снять напряжение.

– Мне нужно совсем не это, – говорю я.

В знак уважения к мужу я все-таки принимаю горячую ванну. Я изо всех сил тру мочалкой кожу, тщательно намыливаю волосы. Вода становится зеленой, потом серой. Я спускаю эту воду и вновь наполняю ванную. Я знаю, это бесполезно. Мне предстоит стать мамой. Я приняла это. Мое тело – прибрежная полоса. Столько всего растет теперь во мне.

2

Я выхожу из ванной и сразу звоню первой скрипке, чтобы сообщить, что вернулась из Берлина.

– Ты была в Берлине? – спрашивает она.

После краткой паузы – деликатнейшей из цезур – она добавляет:

– Как съездила?

Я испытываю такое облегчение. Я волновалась, что ей мог не понравиться мой отъезд без предупреждения. Да, я и правда пропустила несколько репетиций, а концертный сезон не за горами, но, кажется, она все понимает. Наш разговор с первой минуты зазвучал очень гармонично. У меня возникает ощущение, что сегодня мы прекрасно ладим, но коллега вдруг прерывает меня и говорит:

– Тайни, честно говоря, ты так долго не давала о себе знать, что мы пригласили репетировать другую виолончелистку.

Я ничего не отвечаю. Я потрясена.

– У нас не было выбора, – говорит первая скрипка. – Концертный сезон на носу. Сама знаешь, что это значит.

– Я беременна ребенком-совой, – произношу я.

Я говорю это, чтобы вызвать в ней жалость, чтобы она снова приняла меня в оркестр, как я того заслуживаю, но моя стратегия имеет обратный эффект. Прямо через провода до меня долетают ее нестройные мысли. Она на полной громкости думает о том, что раз я беременна ребенком-совой, то у меня может помутиться разум, в музыку проникнут беспорядочные шумы, я не смогу прийти в форму до начала концертного сезона. Но она слишком добра, чтобы сказать мне такое. Вместо этого она спокойно говорит: «Я очень рада это слышать, Тайни. Если ты обещаешь, что отныне мы сможем рассчитывать на тебя и что ты будешь стараться изо всех сил, тогда я сейчас же позвоню нашей новой виолончелистке. Скажу ей, что сегодня мы репетируем с тобой. Это то, что я могу пообещать со своей стороны. Приезжай сегодня после обеда. А дальше будет видно».

В ее голосе звучат испытательные нотки.

– Я приеду, – говорю я.

На репетиции я сразу понимаю: первая скрипка уже сообщила всем остальным о том, что я в положении. Все три коллеги по оркестру то и дело бросают взгляды на мой живот и неодобрительно причмокивают губами. Они думают: «Как она может брать на себя профессиональные обязательства, будучи беременной ребенком-совой?» А еще: «Что, если ребенок-сова поставит жирный крест на наших весенних гастролях?» А также: «Не пора ли нам нанять адвоката, чтобы расторгнуть с ней контракт?» Начинаем мы, разумеется, с Моцарта, потому что на последней репетиции он давался мне с трудом. Я чувствую, что они с напряжением ждут, как из-под моего смычка понесутся какие-нибудь экзотические звуки, не прописанные в партитуре. Однако их волнения напрасны, потому что не успеваем мы сыграть и первые десять нот, как совенок заплывает мне в пальцы и те мгновенно распухают.

Я не могу прижать струны к грифу.

Малейшее давление вызывает кровавые волдыри.

Я больше не могу держать смычок.

Во всем виноват совенок внутри меня.

– Боже, выглядит совсем плохо, – говорит альтистка.

– Серьезная проблема, – говорит первая скрипка. – Дай рукам отдохнуть. Иди домой, Тайни. Твоим пальцам явно нужен отдых. Дальше мы как-нибудь без тебя.

Вторая скрипка, поджав губы, изучает ноты.

– Дайте мне пару минут, – говорю я. – Это какая-то реакция. Сейчас все пройдет.

Первая скрипка смотрит в телефон. Не сомневаюсь: она ищет в телефонной книжке номер виолончелистки на замену.

Вторая скрипка продолжает изучать ноты.

Щеки альтистки заливает румянец жалости.

Я укладываю виолончель в футляр и застегиваю его.

– Наверное, я пойду, дам рукам отдохнуть, – говорю я.

– Береги себя, – говорит вторая скрипка.

– Может быть, это и к лучшему, – говорит первая скрипка.

Альтистка печально вздыхает в знак поддержки.

– Пока-пока, – говорит она.

Как только я, шаркая, выхожу в коридор, они втроем начинают играть какое-то новое произведение. Откладывают в сторону музыку для квартета и пылко набрасываются на произведение, в котором нет места виолончели. Это знаменитые «Миниатюры» Дворжака для альта и двух скрипок. Музыка дразнит меня, гонит по длинному коридору и выталкивает в большой мир.

Я снова сажусь в свою маленькую машинку и еду домой.

«Ничего, ничего страшного, – говорит внутри меня совенок. – Я все, что тебе нужно в жизни».

Той ночью я резко просыпаюсь, когда совенок снимается с якоря и пускается в плаванье внутри меня, ловко орудуя мускулистым телом. Сейчас она переживает ранний кембрийский период, но ее уже, без сомнений, можно отнести к типу хордовых. У нее сильные плавники. Пока это скорее рыбка, чем птичка. Она бросается исследовать мир внутри меня с поистине эпическим размахом. Когда совенок заплывает мне за глазные яблоки и приказывает открыть глаза, я обнаруживаю, что мы с ней способны видеть в темноте. Вместо черного вакуума я вижу фотоны, которые по спирали разлетаются во всех направлениях, и совенок визжит от восторга, и я вместе с ней.

– Цок, глок-глок-глок! – хрипло кудахчем мы.

– Что? Что случилось? – в тревоге спрашивает муж, переворачиваясь во сне на спину. Почему сон так похож на смерть? Муж лежит словно восковой. Внезапно мне становится страшно, что я каким-то образом потеряю мужа, а если это произойдет, что же тогда будет со мной? И я целую его в губы снова и снова, пока он не открывает глаза и не улыбается.

– Что такое?

– Я почувствовала шевеления.

И он забывает о моих пикантных выделениях и заключает меня в объятия, а потом кладет теплую руку мне на живот и, почувствовав под ладонью движение, словно виляние рыбного хвостика, без малейшего смущения начинает плакать. Я обнимаю его. Мы оба плачем, но по разным причинам.

К утру малышка-сова так тонко сонастроилась с миром, что чует замороженную куриную печень, спрятанную в морозилке. Она реагирует очень бурно, и мне не остается ничего другого, как открыть морозилку и достать печень. Когда мы набрасываемся на нее, совенок внутри меня поднимает голову и трепещет едва проклюнувшимися крылышками, будто хочет сказать: «Ешь, милая мамочка, и строй для меня гнездо!» Кусочки печени оттаивают у меня во рту. Я глотаю их и чувствую, как печень проскальзывает вниз по пищеводу. Назад дороги нет. Я связана с этим ребенком, как связана со стучащим сердцем у себя в груди.