Клэр Ошецки – Совушка (страница 8)
Птичьи чары рассеиваются.
Пернатые теряются в ночи, остаются только те, что спасены свекровью. Они безмолвно ковыляют к своей унылой помойке, возвышающейся над септиком.
Свекровь пошатываясь возвращается на крыльцо. Она запыхалась, на лице выражение ужаса.
– Жалкие попрошайки, – говорит она. – Куриные мозги. Только и делают, что ждут подачку. В жизни не проявят любовь, если у тебя в кармане не припрятан птичий корм. Не сомневаюсь, они сожрали бы меня живьем, если бы я их не кормила. Не понимаю, зачем я вообще этим занимаюсь.
В этом году по ежегодной традиции празднование Дня благодарения завершается торжественным завтраком оладушками. Единственное отличие в том, что свекр этим утром предпочел остаться в постели, потому что его семье слишком больно наблюдать проявления семантической деменции, и все единодушно решили ради блага внуков изолировать его. Старший сын, который работает подологом, занимает место своего отца во главе стола. Никто не упоминает отсутствующего главу семьи. После завтрака жены ритуально собирают сэндвичи из остатков индейки и заворачивают их в вощеную бумагу, чтобы каждая семья могла взять их с собой. Мы с мужем едем домой вместе с сэндвичами с индейкой. Тем вечером мы ужинаем этими сэндвичами. Проходят дни. Совенок ворчит и ворочается внутри меня, пока однажды ночью, когда я лежу в постели рядом со спящим мужем (который из-за моего запаха завел привычку тихонько надевать на ночь медицинскую маску), в окно возле кровати не начинает бить яркий свет, как на допросе, и я просыпаюсь. Совенок просится на прогулку, и мы выходим на улицу. Воздух влажен, как бывает на рассвете, и ошибки прошлого тяжелым грузом лежат на душе. В ветвях громадных дубов по обеим сторонам дороги щебечет мелкая живность. Сейчас осень, и листва дубов окрасилась в ярко-красный цвет. В скором времени я дохожу до женщины, которая рисует маргаритки на почтовом ящике, и, что еще интереснее, я вижу перед собой ту же самую собаку, живую и невредимую, не сбитую огромным кадиллаком, с тем же самым обслюнявленным красным мячиком во рту. Получается, загладить свои ошибки – это так просто? Сделать еще одну попытку? Эта мысль воодушевляет меня. Собачка жива. Такое ощущение, что принятые мной в прошлом решения стерлись, и я могу начать с чистого листа. Я аккуратно дотрагиваюсь до плеча женщины с маргаритками в надежде привлечь ее внимание. Теперь, когда собака жива, я хочу спросить, узнает ли ее моя соседка. Возможно, я могу помочь собаке найти дом.
– Извините, пожалуйста, вы, случайно, не знаете, чья это собака? – спрашиваю я.
Женщина подпрыгивает на месте и округляет глаза.
– Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою! – вопит она и выпихивает меня на проезжую часть ровно в тот момент, когда большой кадиллак выворачивает из-за угла и сбивает меня, как собаку.
Следующее, что я помню, – это как я мечусь под влажной простыней во мраке собственной постели и горячая рука мужа тяжелым грузом лежит на моем бедре. Я чувствую, как саднят раны после падения на асфальт. Чувствую запах собственной крови. Я слышу тихие шорохи лесных существ, бьющихся в окно, пытающихся попасть внутрь. Я так сильно вцепилась в руку мужа, что он с криком просыпается:
– Что? Что такое?
– Произошел несчастный случай. У меня кровь.
– У тебя кровь!
Он окончательно просыпается, включает ночник, откидывает простыни и разводит мне ноги.
– Нет, все в порядке! – кричит он. – Никакого кровотечения!
Он глубоко по-мужски вздыхает, после чего разыгрывает сцену осмотра всего моего тела. Он нежно похлопывает меня то тут, то там, словно я ребенок, которого необходимо успокоить после приснившегося кошмара, а не взрослая женщина, только что сбитая машиной, как собака, и к тому же – не будем забывать – беременная совенком. Когда муж завершает свой беглый осмотр, он с громким чмоком целует меня в живот.
– Ничего страшного, – говорит он. – Это был просто сон.
С тех пор как я вернулась из Берлина, мой муж как можно незаметнее избегает моей компании. Исключение составляют только ситуации, когда рядом есть распахнутое окно. Не один он страдает в моем присутствии. Незнакомцы в ресторанах держатся от меня на почтительном расстоянии. Сеть неформальных взаимоотношений, которые я сумела построить за годы жизни с мужем в этом районе, мои связи с соседями, появившиеся благодаря хотя бы тому, что я живой человек, – все это стало разрушаться в первые же недели моей беременности. Почтальонша вместо ставшего обычным приветствия теперь пробегает мимо. Кассирша в продуктовом магазине, которая знает меня по имени, закрывает кассу, едва завидев меня. Бездомная у входа в магазин прикрывает нос дырявым рукавом и быстро откатывает прочь тележку, а не ждет, пока я протяну ей доллар.
– Что не так? – спрашиваю я у мужа, хотя прекрасно знаю, чтó не так. – Почему ты больше не хочешь быть рядом со мной?
– Все так, – говорит он.
– Если все так, тогда давай посидим рядышком на диване. Посмотрим вместе телевизор.
Он садится рядом со мной на наш диванчик только ради того, чтобы доказать мне, что я все придумала.
Вскоре он находит повод отойти.
Через несколько дней муж укладывается спать в маленькой комнатке над гаражом. Сначала он говорит, что это всего лишь на одну ночь, потом – что на несколько ночей в неделю, но в конечном счете начинает проводить там каждую ночь. Возможно, он меня любит, но вдыхать мой запах явно не хочет. Я начинаю понимать природу принесенной мной жертвы. Я беременна совенком. Все испытывают ко мне легкое отвращение. Всем рядом со мной немного неуютно. Все видят, что я стою на пороге мира, в котором женщина сидит одна в кафе в самом уголке, кормит подросших детей с ложечки, а все остальные посетители старательно отворачиваются.
Наступает утро, и стоит мужу уйти на работу, как я слышу очень тонкий голос, самый тихий голосок на свете, и не могу понять, откуда он доносится. Этот голос такой тихий и тонкий, что вначале мне не верится, что такие голоса существуют, и что он произносит настоящие слова, и что это не просто бла-бла-бла из соседского радиоприемника.
Я пытаюсь понять, откуда звучит этот голос.
И наконец понимаю, что он идет изнутри меня.
Я как будто бы слышу голос совенка в моей утробе, который задает мне вопросы.
–
И все эти вопросы кажутся мне очень хорошими, не по годам правильными, только я не уверена, что именно ее интересует, и даже сомневаюсь, что эти вопросы на человеческом языке задает мое дитя, а не они возникают сами собой у меня в голове. Я знаю одно: этот голосок внутри меня очень тих и очень дорог мне.
– Совенок, это ты? – спрашиваю я.
Я кричу, чтобы ей было слышно, потому что не знаю, как звук проходит через тело и достигает слуха формирующегося в утробе плода.
– Я здесь! Чего ты хочешь?
Я слушаю. Немного страшно оттого, что я узнаю дальше. Но теперь я твоя мама, и понимать тебя – моя работа. Я принимаю решение слушать тебя всем сердцем. Я отбрасываю все сомнения и уступаю тебе.
Сначала ничего не происходит.
Но потом меня с головой накрывает внезапная электрическая волна, которая ощущается на физиологическом уровне и чем-то схожа с религиозным экстазом, и все зажимы и беспокойства, прятавшиеся в теле или в душе, разом испаряются, а внутри меня остается только стремление немедленно выбраться из четырех стен, потому что уродство прямоугольных комнат вселяет в меня ужас.
Мы выбираемся на волю прямо через окно. Ты и я. Я словно стрела, выпущенная из лука. Мы бежим, летим по улице. Босоногие, с непокрытыми головами, с обнаженными зубами, мы несемся на поиски крови. Радость хищников так остра, в нас растет мечта о крыльях. Мы видим, как распушаются перья. Взгляд летит вперед. Я представляю соседей, как они мельком выглядывают во двор, проверяя, принесли ли утреннюю газету, а видят, как мимо окон пролетает дикая хищница, женщина, охваченная такой мощной волной материнской любви, что не может остановиться и бешено скачет по улице. Соседи говорят про себя: «Эй, разве это не наша соседка? Она что, окончательно спятила?» Однако они стараются удержаться от осуждения и пускают все силы на то, чтобы от греха подальше загнать домой детей и их домашних питомцев. Я прикрываю веки, прячась от резкого дневного света, и мы с тобой, совенок, обращаем взгляд внутрь, на желания наших колотящихся сердец. Это сердца диктуют нам, куда бежать: в открытое поле, где мелькают лисьи хвосты и ржавые остовы автомобилей. Мы прячемся в чаще леса. Садимся на корточки и ждем.
Мы чувствуем, что лес вокруг кишит мелким зверьем. Они затаили дыхание в надежде, что мы пройдем мимо и не заметим их.
Сюита Бриттена
Я каменею.
Шорох в траве.
Мы выпускаем когти и бросаемся в атаку.
Я открываю глаза в темноте. Закрываю их. Болит голова. Пульсируют челюсти. Во рту привкус железных гвоздей, ноги зудят от крапивных ожогов. Я слышу, как муж заезжает на подъездную дорожку и глушит мотор, слышу, как он выходит из машины и хлопает дверью, но не слышу знакомой бодрой походки, какой он обычно идет по бетонной дорожке к входной двери.