Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 9)

Вот он.

Орест, сын Агамемнона, царь царей, могущественный повелитель Микен, племянник Менелая, убийца собственной матери.

Вот, псы вас раздери, где он: забился в какую-то щель на спрятанном корабле.

Электра стоит у подножия крутой, шаткой лесенки, ведущей в темноту, словно не смея ступить дальше, спиной к невидимым тварям, к которым, знают они об этом или нет, все смертные со временем повернутся спиной.

Пенелопа подходит ближе и, приоткрыв рот, разглядывает племянника, который, на мгновение кажется, узнает ее, на какой-то миг выглядит довольным встречей, но затем закрывает воспаленные глаза и снова вскрикивает: «Мама!» – а может, и не «мама», а «кара», или «мрак», или просто набор звуков, вырвавшихся из плотно сжатых губ. Его громкий вскрик заставляет Пенелопу остановиться, даже отшатнуться на пару шагов и потянуться рукой к борту трюма, чтобы найти поддержку в надежности корабельной обшивки.

– И как давно он такой? – вопрошает она наконец.

– Почти три луны, – отвечает Электра. – На него находит приступами, но с каждым разом становится все хуже.

Пенелопа медленно кивает. У нее много вопросов и не меньше неприятных выводов, к которым приведут ответы на них. Ничего хорошего. Прямо сейчас она не может разглядеть ни одного исхода, который сочла бы приемлемым. Вместо этого она обращается к практической стороне дела.

– Кто знает, что вы здесь?

– Только те, кто на корабле. Я никому не сказала, куда мы отплываем.

– А в Микенах? Там кто-нибудь знает, что твой брат… такой?

Электра не отвечает, что само по себе ответ. Пенелопа подавляет вздох. Утро слишком раннее для подобных дел.

– Менелай? – спрашивает она наконец, полуприкрыв глаза, словно пытаясь спрятаться от видений катастрофы, разворачивающихся перед ее мысленным взором. – Он знает?

– У моего дяди шпионы повсюду.

Тут наконец Пенелопа отрывается от разглядывания молодого мужчины, сотрясаемого дрожью, и обращает все внимание на Электру.

– Сестра, – укоряюще шепчет она, – что за новое несчастье, будь оно трижды проклято, ты навлекаешь на мой дом?

Электра научилась царственно-гневному взгляду у матери, считавшей себя величайшей женщиной на свете. Девочка ни за что не призналась бы даже себе, что получила это умение от той, к кому, она уверена, питает лишь ненависть, но сейчас, едва ли не в первый раз, взгляду не хватает твердости, и она опускает голову, чтобы затем поднять ее, но уже с по-детски испуганным выражением лица.

– Мой дядя не должен найти Ореста в таком состоянии. Он воспользуется этим, чтобы присвоить Микены. Он будет… Не думаю, что мне или тебе придется по душе его правление.

Если поэты взялись бы описывать этот момент – хотя они не возьмутся, – полагаю, они бы написали, как две женщины, рыдая, кинулись друг другу в объятия, объединенные горем и страхом за любимых мужчин. «О мой несчастный брат», – причитала бы Электра; «О дорогой мой родич», – вторила бы ей Пенелопа.

О чем поэты не упомянули бы, так это о моменте – мимолетном, но весьма значимом, – когда Пенелопа обдумывает варианты. На мгновение она мысленно переносится во дворец, где призывает Уранию, свою бывшую служанку, которая нынче занимается делами своей царицы в западных морях, а та отправляет весточку Менелаю с просьбой как можно скорее прибыть на острова. «О, прошу защиты, добрый друг моего мужа! – восклицает она, едва великий покоритель Трои ступает на ее берег. – Поскольку Орест безумен!»

Менелаю нравится, когда женщины плачут у его ног и молят о защите. Их слезы помогают заполнить кровоточащие трещины в его душе. Об этом Пенелопа не забудет, что бы ни ждало впереди.

Однако сейчас царица Итаки не станет останавливаться на одном варианте. Она коротко вздыхает, выпрямляется, едва не ударившись головой о корабельную обшивку, чуть склоняет голову и деловым, резким тоном начинает отдавать приказы.

– Сколько душ на корабле? Тридцать, сорок?

– Около сорока. Но из Микен мы отплывали почти с двумя сотнями.

– Где сейчас остальные?

– Они нашли убежище в храме Афродиты, в дне пути от Калхидона. Мы дали понять, что мой брат пустился в паломничество по храмам всех богов, чтобы испросить их благословения для своего правления.

– Хорошо. Если – точнее, когда – твоего брата обнаружат здесь, будем держаться этой истории. На Итаке нет храмов, заслуживающих его внимания, но он может посетить место гибели матери, чтобы вознести хвалу Афине. Всем нравится, когда хвалу Афине возносят на Итаке. Ты доверяешь капитану корабля?

– Я никому не доверяю. Но Пилад… близок моему брату.

– Отлично. Он возьмет корабль и со всей помпой, что вам удастся изобразить, приплывет в порт.

Электра открывает рот, собираясь возразить, но Пенелопа обрывает ее. Никто не обрывал Электру с тех пор, как не стало матери, и это вызывает смешанные чувства: унижения и странного успокоения.

– Мы не сможем спрятать корабль, набитый микенцами, в здешних водах. Их обнаружат. Так пусть это произойдет так, как удобно нам. Пилад… будет представителем, послом доброй воли, которого Орест отправил, чтобы продемонстрировать неизменную поддержку мне и моему сыну. Если нам повезет, эта маленькая ложь заставит женихов присмиреть хотя бы на пару дней – хоть что-то.

– А как же мой брат? – бормочет Электра и добавляет тише, с усталостью, которая мешает сорваться в слезы: – Как же я?

– Твой брат не может появиться в моем дворце в таком состоянии. Корабли постоянно отплывают из Итаки; слухи разлетятся мгновенно. Мы должны спрятать его.

– Где?

Пенелопа долгим взглядом окидывает корчащегося, стонущего царя, прежде чем, прикрыв глаза, озвучить неизбежный итог.

– У меня есть место. Сколько служанок и слуг тебе требуется?

– Нисколько.

Это удивляет даже Пенелопу.

– Мудро, хотя у меня не так много людей, которых я могла бы отдать тебе в помощь, не привлекая внимания женихов.

– Я прибыла сюда специально для того, чтобы оградить моего брата от тех, кто знает его.

Пенелопа в очень юном возрасте научилась не выказывать удивления достаточно заметно, а также не открывать рот слишком сильно, чтобы не показаться грубой. Приемная мать легонько касалась двумя пальцами ее подбородка, стоило тому пойти вниз, и поднимала его, приговаривая: «Царица показывает зубы, лишь улыбаясь или кусая, дитя мое». Поэтому она всего лишь отряхивает подол своего выцветшего платья, складывает руки на животе, поднимает голову вверх и чуть вбок, словно пытается прямо через палубу разглядеть небеса, и наконец объявляет:

– Что ж, сестра, полагаю, я должна поприветствовать тебя и твоего брата на Итаке.

В тенях трюма три мерзких создания смеются и хлопают когтистыми ладонями, и, похоже, Пенелопа чувствует, как скользит по спине ледяным сквозняком их злобное веселье, потому что, расцепив сложенные на животе ладони, покрепче обхватывает себя руками. Электра прикрывает глаза, ведь даже она, та, что училась игнорировать холод и смех врагов в пустых залах микенских дворцов, не может спокойно выносить издевательскую радость тех, кто таится во тьме за ее спиной. Я бы дотронулась до нее, утешила прикосновением золотистого света моей силы, но здесь он светит слишком тускло, и я отвожу взгляд от крылатых тварей, а моя божественная суть почти растворяется в мрачной темноте этого проклятого места.

Вот Орест – Орест видит. Слыша смех проклятых созданий, он поднимает голову, указывает рукой, тычет пальцем, словно Зевс – молнией, обвиняет своих обвинителей, а затем вглядывается и кричит, кричит, кричит, пока Электра не зовет Пилада, который помогает вытащить его, все еще повизгивающего от ужаса, на белый свет.

Три создания, фурии, с лавой вместо крови, с крыльями летучих мышей, с алыми глазами и когтистыми пальцами, кружатся вместе, радуясь своей затее, а затем поднимаются ввысь одним взмахом черных крыльев, прямо сквозь палубу корабля в раскинувшееся над головами небо, призывая вихри и мрачные облака на голову Ореста. Пробужденные пролитой кровью матери, поднятые из глубин земли безумием сына, быть может, фурии не спешат разорвать свою жертву. Они подождут, и посмотрят, и, воя от восторга, сыграют еще не одну жестокую шутку с безумным Орестом. Они заставят его медленно угасать в объятиях плачущей сестры, ходить под себя в величественных залах дворцов, пускать слюни на руках у Менелая и только потом, когда от царя Микен не останется ничего, кроме полного безумия и ошметков былой гордости, наконец пожрут его плоть.

Я смотрю на них, но не вмешиваюсь. Древние эринии были рождены землей задолго до того, как олимпийцы покорили небеса. Даже сам Зевс подумает дважды, прежде чем шепнуть их имя грому. Конечно, можно кое-что сделать – например, заключить договор, – но цена всегда высока, и хотя любопытство во мне вспыхнуло, момент неподходящий.

Пока нет.

Глава 6

Микенский корабль отплывает из тайной бухточки на Итаке, чтобы снова появиться со значительно большей пышностью в бухте города, приткнувшегося на берегу острова. Услышав об их планах, Пилад приходит в возмущение.

– Я должен быть рядом с Орестом! Он – мой брат!

Большое сердце Пилада так громко стучит в его груди, что иногда заглушает все остальное. Эос, пусть и невысокая, знает, как отвлечь внимание на себя, и сейчас, встав прямо перед кипящим микенцем, восклицает: