Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 10)

– Мы защитим твоего брата; мы знаем, как защитить царя.

– Защитить? Благословением Артемиды или вечными женскими молитвами? Я был с ним, когда он убил Эгисфа, я всегда был рядом с ним, с самого детства, еще с Афин. Я буду…

– Пилад! – Все решает голос Электры, именно ее приказу Пилад в итоге подчиняется. – Твоя верность бесспорна, но сейчас неуместна. Теперь я буду заботиться о своем брате.

На мгновение они сцепляются взглядами, воин и царевна, и Эос отходит назад, чтобы пламя, горящее в их глазах, не прожгло ей платье. Но все-таки Пилад, пусть и с поклоном, первым поворачивается спиной – какая грубость! – к сестре своего господина и уносится к килю корабля, к мужчинам, представляющим собой весьма приятное зрелище: со всеми этими икрами и бицепсами, напрягающимися, когда те толкают судно назад в мутные воды бухточки.

Электра отворачивается, и только Эос замечает, что ее трясет.

Рена, главная над служанками Электры, кладет руку на плечо госпожи. За подобное прикосновение любого другого ждало бы немедленное наказание. Но Рена росла вместе с Электрой и пусть была на пару лет старше, но все же подходила по возрасту, чтобы стать для нее кем-то вроде компаньонки. Конечно, ей никогда не стать подругой: рабыни не дружат с хозяевами, – но и сечь ее за малейшее проявление заботы тоже не станут.

– Позвольте мне пойти, – бормочет она. – Я… понимаю, что вы можете не захотеть пускать меня к своему брату, но вы… вам нужно…

Рена едва не произносит нечто непростительное. Она, возможно, готова предположить, что у Электры есть потребности, что она чувствует боль, нуждается в компании и может быть уязвима в глубине души. Если она скажет нечто подобное, Электра сломается, а это непростительно; и все же царевна горячо желает услышать, как кто-то произносит эти слова.

Рена запинается. Она чувствует все это, даже не пытаясь облечь в слова. Она смыкает губы и больше не произносит ни слова.

Электра сжимает ее руку и коротко кивает.

– Следи за Пиладом, – шепчет она на ухо служанке. – Следи за ним получше.

Рена отходит от госпожи, возвращаясь к кораблю и своим обязанностям, не оборачивается и не позволяет Пиладу заметить наблюдение.

Едва гордый корабль снова спускают на воду, одна из итакийских служанок скачет в храм Артемиды в священной роще, вдали от волнующегося царства Посейдона. Имя этой служанки – Автоноя. Будучи еще ребенком, она решила сбежать из дома, жаждая власти, свободы и поклонения мужчин. Позже она узнала, что единственная доступная незамужним женщинам островов свобода – это пойти под венец или хранить благочестивую целомудренность и стать своего рода отверженной, и потому решила остаться в услужении у Пенелопы, к своему восторгу обнаружив, что в пыльных коридорах дворца проходит немало путей к власти.

Поскольку она была юной девушкой, мужчины старались овладеть ею. Они видели ее красоту, блеск глаз и хотели присвоить все это. Ей говорили, что их внимание лестно; сообщали, как ей повезло, что она – столь желанный объект обладания. Но когда ей в действительности показали, что представляет собой подобное обладание, она едва не выколола глаза тому, кто решил сделать ее своей насильно, отчего ее сочли негодной и не подлежащей исправлению, «недоженщиной», сломанной, бесполезной вещью. Даже ее товарки среди служанок цокали языками и говорили, что ей не стоило драться, ведь, само собой, если Автоноя отказалась страдать в молчании, тогда чего стоили молчаливые страдания тех женщин, кто пострадал до нее?

Сейчас Автоноя очень мало интересуется мужчинами. Оглядываясь на прожитые годы, она почти уверена, что не особо интересовалась ими и раньше – просто этого все ожидали, этого, казалось, требует от нее весь мир. Ей не кажется отвратительной идея, что однажды появится тот, кто сможет растопить ее сердце, но до этого маловероятного события у нее множество способов обрести власть через удовольствие. И именно это, само собой, приносит удовольствие самой Автоное. Власть над тем, когда испытывать экстаз. Власть над выбором собственных наслаждений. Власть над тем, когда, как и с кем разделить эти наслаждения. Неважно, что еще судьба подарит или отберет у нее, это навсегда останется при ней. Она поклялась себе в этом.

И вот Автоноя скачет в храм Артемиды. Она сидит на лошади по-мужски, низко пригнувшись к холке, и наслаждается поведанными ей тайнами, ветром в волосах, доверием, которое она может как оправдать, так и предать. Ей хотелось бы, чтобы отец увидел ее сейчас такой: безнадзорной, со смехом говорящей «нет». По ее мнению, он был бы в ужасе, и эта мысль заставляет ее сиять всю дорогу до храма.

Святилище Артемиды расположено в сердце редких лесов Итаки. В последние годы здесь было проведено немало странных «священных пиров». Многие женщины привыкли сами колоть дрова, чистить колодцы, защищать овец от волков, свежевать медвежьи туши – именно их чаще всего можно встретить на крыльце храма божественной охотницы, с луками в руках, топорами за поясом и взглядами, впивающимися в лицо любого дрожащего незнакомца, осмелившегося вторгнуться в их круг. Мужчины, заплывающие в порты Итаки, обсуждают между собой этот странный остров вдов и невенчанных жен и дружно решают, что не стоит совать свой нос в их личные, негласные верования.

Жрицу храма зовут Анаит, и она излучает самую невероятную, притягательно-земную, живую сексуальность из всех вами когда-либо виденных. О небо, если и есть женщина, которую хочется ласкать прямо в ячменном поле, это она – но, увы, она в себе этого не ощущает, поэтому, стоит Автоное подойти к этой женщине с огненными волосами, стоящей на крыльце храма, Анаит, сложив руки на груди, недовольно вопрошает:

– Что опять случилось?

Вдали от храма, от Анаит, Автонои и обсуждаемых ими шепотом тайн четверо путешественников с двумя лошадьми в полном молчании плетутся на восток через весь остров. Электра взяла лошадь Пенелопы. Она не поинтересовалась, насколько это уместно, ведь она – дочь Агамемнона, и забирать чужих лошадей в ее семье в порядке вещей. Но она учится, да еще как учится, ведь не успела ее пятая точка опуститься в седло, как до нее дошло, что, вообще-то, она грубо нарушила правила поведения гостя, причем весьма уязвимого гостя. При следующем шаге на пути к исправлению она должна была бы рассыпаться в извинениях, молить о прощении за свой проступок, но пусть Электра и освоила науку понимать нужды других людей лучше, чем это принято в ее семье, но лично не достигла той стадии, когда можно просто взять и попросить прощения. Поэтому теперь она, маленькая и жалкая, едет, застыв от неловкости, в ужасе от собственного упрямства.

Ореста взвалили на спину скакуна Эос. Ему едва хватает сил самому держаться за луку седла, но Эос сразу пристроилась достаточно близко к нему, чтобы, начни он падать, успеть изобразить попытку помешать этому, но в то же время достаточно далеко, чтобы избежать столкновения и весьма вероятной травмы. Таким образом, она остается полностью верна себе и своим убеждениям, ведь на протяжении многих лет жадно впитывает все тонкости, используемые Пенелопой в правлении, и знает, как не представлять собой ничего определенного, излишне никому не угождая и чрезмерно никого не раздражая. Ее маленькая, крепко сбитая фигурка пышет силой от ежедневных хождений между оливковыми рощами и овечьими пастбищами; ее загрубевшие пальцы весьма проворны: Пенелопа чаще других просит ее заплести себе волосы, хоть Эос и не особо хороша в этом. Прочие служанки – особенно Эвриклея – не единожды предлагали научить Эос множеству способов быстро и красиво заплетать волосы, но та всегда вежливо отказывалась. Медленное расчесывание, тщательное, бережное перебирание волос, во время которого можно обсудить все секреты, – все это намного важнее и для служанки, и для госпожи, чем результат на голове Пенелопы. Личные тайны и тихие признания волнуют Эос сильнее, чем всякие там поглаживания по спине. Глупцы женихи считают, что она холодна, раз ее не трогают их ужимки. Если бы они только слышали, как сладко она стонет, когда ей на ухо шепчут строжайшие, темнейшие секреты.

И вот наши путешественники движутся по тонкой неровной тропке среди острых скал и колючих кустов, цепляющихся шипами за одежду, в сопровождении жирных и назойливых насекомых, лезущих в лицо и путающихся в волосах; уходят все дальше и выше от моря, к крохотной ферме вдали от всех храмов и святилищ. Редкая оливковая рощица виднеется на склоне позади фермы, а во дворе ворочаются несколько толстых свиней с розоватой, покрытой черными пятнами кожей и задорными хвостиками. Здесь заметны следы текущих восстановительных работ: от недавно выстроенной высокой стены, больше подходящей крепости, а не ферме, до новой глиняной черепицы на крыше и створок деревянных ворот, еще стоящих на земле в ожидании работниц, которые придут и повесят их на петли.

Сквозь проем будущей преграды для входящих видны двор и старуха, стоящая у колодца: с одним ведром, уже полным воды, у ног, и вторым, скрывшимся в черном проеме. Она оборачивается скорее с раздражением, чем с испугом, едва Электра въезжает во двор, и открывает рот, намереваясь выкрикнуть что-то грубое, совершенно неуважительное, но вместо этого, видя входящую следом Пенелопу, лишь закатывает глаза.