Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 11)

– Пенелопа здесь! – кричит она в сумрак дома и, выполнив эту обязанность, возвращается к трудам у колодца.

По губам Пенелопы скользит тонкая улыбка змеи, готовой к броску, но в глазах ни капли удивления подобному приветствию. В доме кто-то движется, распахивается новенькая дверь из отличного дерева с северных островов, и в тот же миг Пенелопа слегка выпрямляется, складывает руки, опускает подбородок и поднимает глаза, с почтением глядя на старика, вышедшего оттуда. Лаэрт, отец Одиссея, бывший царь Итаки, хоть и живет в доме, недавно отстроенном на пепелище прежнего из нового камня и черепицы, но не прилагает особых усилий, чтобы выглядеть соответственно своему обновленному жилищу. Старая, потрепанная тога с грязью на подоле и пятнами от еды и разных телесных жидкостей мешком висит на его тощей фигуре. Ногти у него черны, седые космы длинны, сам он сутул, словно клонится и клонится к земле, уже ждущей его. Бывший когда-то аргонавтом, он и во времена своего царствования не был особо озабочен вопросом внешнего вида, утверждая, что буре все равно, отполирован у тебя шлем или нет, и ни капли не беспокоился о собственном запахе. Он был по-своему прав, но его жена Антиклея установила определенные требования к внешнему виду и поведению, заявив, что царь может править справедливо и мудро, но справедливым и мудрым он останется значительно дольше, если будет следить за зубами и вежливо разговаривать с могущественными незнакомцами, доведись их встретить.

Антиклея в итоге умерла.

Умерла, горюя о сыне, пропавшем в далеких землях.

Материнская любовь в ведении Геры, но даже из моих прекрасных глаз катилась золотая слезинка при виде старой царицы, поднимающей кубок вина, сдобренного маковой выжимкой, в попытке утопить свою печаль. На похоронах Лаэрт не плакал, он рычал и язвил, заявив, что слезы – женский удел. Вместо этого он страдал от болей в ногах, распухших вдвое против обычного, от нарывов, покрывших всю его спину, и даже полгода спустя еле ковылял, продолжая, однако, утверждать, что горевать – глупо и недостойно героев. Видите ли, иногда мы, боги, ничуть не виноваты в том, что творят люди.

Один из них – этот старик, что выходит из дома навстречу невестке и ее гостям и голосом, неприятным, как холодный дождь, стекающий по грязной крыше, рявкает:

– Чего вам надо?

– Дорогой отец, – начинает Пенелопа, и лицо Лаэрта тут же кривится в кислой гримасе, ведь ничего приятного обычно не следует за словами «дорогой отец», – позволь представить тебе Электру, дочь Агамемнона, и Ореста, царя всей Греции.

А в вышине кружат, кружат, кружат фурии. Поутру обнаружат мертвых птиц, павших на землю ровным кругом, опоясывающим ферму Лаэрта, всех до одной с открытыми глазами, словно бы потрясенных падением. У фурий нет сил поражать тех, кто заботится об их жертве, но, видят боги, им это ничуть не мешает выражать свои чувства при помощи символов и знаков, обычно столь же незаметных, как нож у горла. Лаэрт смотрит на мечущегося, содрогающегося, трясущегося Ореста, затем на его застывшую со сжатыми губами сестру и выпаливает:

– Во имя всемогущего Зевса, что это вы, ребята, задумали?

Глава 7

Ореста укладывают в постель Отонии, служанки Лаэрта. Конечно, как царь царей он должен был бы занять постель Лаэрта, но, проклятье, Лаэрт ведь был аргонавтом. Золотое руно, ужасные заклинания, воины-скелеты – да еще и спина добавляет проблем с тех самых пор, как проклятые пираты пытались сжечь его дом дотла!

– Эта постель отлично подойдет, благодарю, – произносит Электра. – Я же лягу на полу, рядом с братом.

А вот куда податься Отонии, никого особо не интересует. Я мягко поглаживаю ее по спине, пока она стоит у двери. Она уже стара и оттого почти незаметна. Когда-то, в юности, она таяла в руках мужчины, чей голос, казалось, сливался с ее собственным в полной гармонии; их жизни сплетались в один сияющий счастьем праздник. Он погиб под Троей, и с тех пор она больше не любила, но память о нем по-прежнему живет в ее сердце, и поэтому она моя.

– Что с ним не так? – вопрошает Лаэрт, стоящий в дверях, пока Электра вытирает пот со лба брата. Ни одна из женщин не отвечает, поэтому он вскидывает руки и восклицает: – Отлично! Игнорируете мудрейшего из древних героев!

Затем разворачивается и уходит в свою комнату, пытаясь хлопнуть дверью с тем же драматизмом, которым славился его внук Телемах во время приступов обидчивости; но дверь новая, доски еще не приняли нужной формы, потому она закрывается медленно и тяжело скребет по полу, когда ее пытаются захлопнуть с размаха.

В тишине покинутой им комнаты Пенелопа поднимает взгляд на служанку Эос, которая бережно берет Отонию за руку и выводит оттуда.

Некоторое время лишь Электра с Пенелопой стоят, наблюдая за тем, как мечется Орест на своем узком ложе. Затем Электра выпрямляет спину – она постоянно выпрямляет спину – и говорит:

– Мы больше ничего не можем сделать для него сейчас. Он немного поспит, затем проснется в тревоге и снова уснет.

– Хорошо. Тогда поговорим?

Глава 8

Две женщины неспешно прогуливаются по краю фермы Лаэрта, пока ослепительное жаркое солнце встает над Итакой. Здесь выкопан ров, отделяющий стену от окрестных полей: старый царь Итаки настоял на этом.

– Нет смысла в стене, если нет рва, – заявлял он. – Никакого смысла!

– Но, досточтимый отец, – вздыхала его невестка, – какая польза от рва, если из защитников на стене будете только вы и Отония?

– Когда женишки все-таки взбунтуются и спалят этот твой громадный дворец до головешек, сама скажешь мне спасибо за все выкопанное!

В доводах старого царя, с неохотой приходилось признать Пенелопе, было рациональное зерно.

И вот теперь царица Итаки прогуливается вдоль этой свежевыкопанной ямы в компании Электры.

И ждет, пока Электра заговорит.

Пенелопа превосходно умеет ждать.

– Это началось несколько лун назад, – начинает Электра и замолкает, словно засомневавшись в собственной памяти. Затем, вспомнив, что уверенность у нее в крови, продолжает: – После того как мы покинули Итаку… после того как было покончено с проклятой царицей…

Она не произносит имени матери вслух, как не произносит его ни один человек при дворе. «Клитемнестра», – шепчу я ей на ухо и с удовольствием замечаю ее дрожь. Клитемнестра, та, что научила своего возлюбленного, Эгисфа, как приносить дары на алтарь ее кожи. Клитемнестра. Гера благоволила Клитемнестре намного больше, чем я, ведь главным наслаждением для этой женщины было царствовать. Меня же никогда особо не интересовала бессмысленная демонстрация власти – зато мне всегда нравились женщины, ценящие собственное удовольствие.

Высоко в небесах фурии свивают облака в вихрь, и те несутся с бешеной скоростью, пятная землю внизу серыми и черными тенями, когда в своем беге закрывают солнце. Смертные по всему острову вздрагивают и бормочут что-то о смене погоды, поднимая глаза к небу, но не видя. Только Орест видит и потому издает мучительный крик, чем тревожит мечущегося по дому Лаэрта, и тот рычит и брызжет слюной, слыша голос умершей жены, отчитывающей его за богохульство.

А по рыжеватой земле фермы ступают, опустив головы и понизив голоса, Пенелопа с Электрой.

– Мы вернулись в Микены, – говорит Электра. – Моего брата короновали и чествовали все греки. Он покарал убийцу Агамемнона, сотворил правосудие, доказал, что достоин. Я думала, ни один человек не посмеет бросить вызов столь смелому царю, который решился убить собственную… Затем пришли сны. Он просыпался в слезах, бежал в мою комнату, не ел, пока его не заставишь, становился все бледнее и тише. Однако с головой в меланхолию не погружался и на людях держал лицо. Но жрецы не знали покоя, заявляли, что были явлены знаки и видения. Животные умирали на улицах, их внутренности гнили и кишмя кишели червями, которые вываливались из протухшей плоти там, где те пали; ни капли дождя не досталось молодым посевам, а затем дождь полил стеной и лил целый месяц, заставляя людей прятаться по домам, обволакивая все липкой, тлетворной влажностью, от которой не было спасения. Летучие мыши роились над дворцом после заката, выпивали кровь у лошадей в конюшнях, но к утру пропадали из вида. Люди заговорили о фуриях, пошли грязные, злобные слухи о моем брате – он сносил все это. Он был потрясен и измотан, да, с этим я не спорю. Убит горем, пусть даже так. Но он не обезумел. Не обезумел.

В самые темные часы ночи, когда Электра спала, а Орест лежал без сна на отцовском ложе во дворце Микен, он, бывало, закрывал лицо руками и звал: «Мама, мама, мама!»

Отца своего он не звал ни разу. Оресту было всего пять, когда Агамемнон оставил его, чтобы вернуть жену брата домой из Трои. А по стенам дворца шастали фурии, радуясь такому веселью. Им не по вкусу ни банальное потрошение жертвы, ни примитивные наказания в духе лишенных воображения богов. Ничто не радует их так, как молящий о смерти безумец, к которому смерть не торопится.

– Несколько лун назад он начал меняться. Сначала я решила, что все дело в его меланхолии. Но что за меланхолия заставляет человека бормотать и плакать на разные голоса в присутствии собственных друзей? Что за меланхолия заставляет глаза вылезать из глазниц, сердце – выпрыгивать из груди, пот – течь ручьями по телу, конечности – сотрясаться в жутких конвульсиях и желчь – литься изо рта? Я поздно поняла, что это. Слишком поздно. Лишь когда обнаружила одну из своих служанок лежащей на полу в подобном состоянии. Тогда до меня дошло. Этот недуг не был божественной карой.