Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 72)
Действительно, где, псы ее раздери, Пенелопа?
Но ведь она на Итаке. Где же еще? Она приплыла на маленькой рыбачьей лодке, проскользнувшей в ту самую бухточку, где Урания так долго держала свое все-таки обнаруженное судно для побега. Пока все собираются на пристани, подняв шум из-за прибытия Ореста, его сестры и их неизвестно откуда взявшегося отряда вооруженных женщин, Пенелопа и ее спутники пробираются по острову с Теодорой в качестве проводника и идут назад той же грязной тропой над обрывом, которой воспользовались несколько дней назад.
Никто не разговаривает.
Никто не присматривается к тому, что творится в гавани, где Никострат до сих пор стоит с мечом у горла.
Их взгляды прикованы к цели: дворец, стены, конец пути.
Веревки, по которой они спускались со стены, больше нет, но это не проблема, ведь и стражи у ворот тоже нет, поскольку все спартанцы сейчас толпятся на пристани. Поэтому двери открыты нараспашку, а в них стоят две так хорошо знакомые нам фигуры. К тому моменту, когда прибыли женщины, в накинутых на головы плащах, с покрытыми пылью ногами, у Медона появилось ощущение, что он выслушивает рассуждения Лаэрта о разведении и разделке свиней немалую часть своих преклонных лет. Лаэрт продолжает разглагольствовать до тех пор, пока Пенелопа не останавливается прямо перед ним, решительно настроенный отметить какой-то очень важный момент, прежде чем все-таки повернуться к своей невестке. Он прокатывает слюну по рту, облизывает губы, оглядывает ее с головы до ног и наконец произносит:
– Да, что-то ты не торопилась с возвращением.
– Мои нижайшие извинения, отец. Были неотложные дела: поубивать спартанцев, спасти царей, похитить царевичей и тому подобное.
Лаэрт отвратительно провел время, оказавшись пленником в собственном дворце. Ему не причиняли вреда, но и почестей не оказывали – его ограничивали, отстраняли, запирали, в общем, обращались не так, как следует обращаться с великим и благородным царем, хоть и бывшим. Единственной причиной, по которой он сносил все это с некоторой долей условного, относительного смирения, был этот самый момент, и именно в этот момент он наконец позволяет себе усмехнуться.
– Явилась заставить негодяя расплатиться, да?
– Именно таков мой план. Идем?
Он приглашает ее войти широким взмахом руки и легким наклоном головы, как когда-то приветствовал ее в этом доме впервые – юной женой своего задравшего нос сына. Медон пристраивается рядом с ней, склонив голову набок.
– Похитить царевичей? – вежливо уточняет он. – Поубивать спартанцев?
– Последние несколько дней были весьма насыщенными, – отвечает она беззаботно, – не считая тех удивительно унылых периодов, когда приходилось просто выжидать. А-а-а, вижу, одну из фресок немного повредили. Нужно это исправить.
Проходя мимо, Лаэрт похлопывает по исцарапанной стене, с порезами по всему нарисованному лицу Елены и с кусочками штукатурки на благородном профиле его сына. Немного пыли осыпается вниз, и он, вытерев руку о бедро, заявляет:
– Может, это неплохая возможность пересмотреть кое-что в оформлении? Я наслаждаюсь изображениями своего отважного сына не меньше, чем любой гордый отец, но история Итаки намного длиннее, намного.
Спартанские женщины высовывают головы из дверей, когда свита царицы следует все дальше во дворец, ищут спартанских мужчин и никого не видят. Итакийские служанки сбегаются со дворов, из прачечной и кухни, стеной ограждая свою царицу, идущую по дворцу, и есть нечто такое в том, как держит Меланта тяжелую сковороду, как сжимает Феба свой разделочный нож, что заставляет спартанок отступать с пути итакиек. Одна из них кидается к главным воротам, но там ее поджидает Теодора в компании Эос. Они не угрожают, не выкрикивают «остановись, а то умрешь!» – да им это и не нужно. Теодора вытащила меч и сейчас небрежно поигрывает им, словно разминая затекшее запястье, а Эос, стоящая рядом, спокойно рассуждает о том, что могла бы сделать с ее волосами.
Вот таким образом, без препятствий и предупреждения, Пенелопа со свитой добирается до подножия лестницы, ведущей в царское крыло, под несмолкающие рассуждения Лаэрта: «Может быть, изобразить другие великие путешествия? В конце концов, по меньшей мере один итакиец плавал на
– Благодарю тебя, досточтимый отец, – певуче произносит Пенелопа. – Ты, без сомнений, абсолютно прав, и я высоко ценю твой мудрый совет. Как только мы освободим свой остров от спартанских захватчиков, мы определенно пересмотрим оформление. А теперь прошу меня извинить…
Отвесив легкий поклон, она в одиночестве поднимается по лестнице.
Историй комнат, расположенных здесь, хватит не на одну балладу.
Вот в этой комнате Антиклея, мать Одиссея, до самой смерти рыданиями и вином пыталась заглушить горе от пропажи сына, встречая каждого, кто осмеливался попытаться помочь ей, визгом:
В этой комнате умерла Зосима, искупавшись в собственной алой крови.
В этой комнате, где даже стены оплетены ветвями оливы, раздался первый крик младенца Телемаха, и Одиссей, прилегший рядом с женой, с которой Эос только что смыла кровь, сказал:
А в этой Елена Спартанская, Елена Троянская сидит у открытого окна, глядя на море, и рядом с ней стоит золотой кувшин, а в руках – пустой кубок. Сегодня она не накрасила лицо. Не намазала брови сажей, не подвела черным глаза. Не уложила волосы в высокую, ужасно тянущую косу, не натерла румянами щеки. Сейчас у нее столь же невинные черты, как у ребенка, которым она когда-то была, как у девочки, которая не знала, что ей неуместно смеяться, обдирать коленки или громко петь. Но она больше не девочка, ведь, глядя на море, она видит намного дальше, погружается в прошлое, к пылающим башням, к убитым возлюбленным, к детям – живым и умершим, к крикам деторождения, к оплакиванию усопших, к первому вздоху на рассвете, когда жизнь начинается снова и идет, идет, идет дальше, и надо держаться.
Она красива сейчас. Она – моя Елена, моя царица, моя прекраснейшая. Она невинная и знающая, полная надежд и мудрости, возлюбленная, которая теряла и мечтала, та, что живет играя, и та, что ломается под тяжестью жизни. Я кидаюсь к ней, глажу ее по щеке, зову: «Елена, Елена, моя прекрасная Елена», и она закрывает глаза, ощутив мое прикосновение, задерживает дыхание в знакомых объятиях и, похоже, сдерживает судорожный вздох, едва не разрыдавшись, переполненная очень-очень многим: тем, кто она есть; тем, что чувствует, что любит, жаждет; тем, что видела.
А затем в дверях появляется Пенелопа, и Елена снова открывает глаза, глядя сквозь меня, за меня, и видит свою двоюродную сестру. Встает и говорит:
– А-а-а. Так тебе удалось. Пройдемся?
Глава 43
Елена и Пенелопа прогуливаются по саду.
Это очень маленький садик, где растут цветы, полезные для пчел, и травы, полезные для Автонои на кухне.
Они гуляют рука об руку. И пока гуляют, строят заговоры.
Елена говорит: «Да, конечно, я могу это сделать. Конечно, могу. На самом деле я просто ждала, когда ты спросишь».
Пенелопа говорит: «Я так и думала, сестра, но не могла решиться. Боялась просить, не будучи полностью уверенной».
«Ай-ай, – упрекает Елена. – Ай-ай-ай! Мы же сестры, разве нет? Мы родня. Ты всегда должна помнить, что можешь рассчитывать на меня».
Согласие достигнуто.
Договор заключен.
Елена возвращается в свои покои, чтобы подготовить пару мелочей.
Пенелопа собирает своих служанок, зовет свекра, советников и отправляется на пристань встречать царей Греции.
А на пристани цари Греции очень странно проводят время.
– Племянник, почему бы тебе не спуститься со своего корабля? – спрашивает Менелай.
– Нет, спасибо, дядя. Почему бы тебе не подняться ко мне на борт? – отвечает Орест.
– Я бы рад, племянник, но, видишь ли, мои люди помешаны на моей защите.
– Их можно понять, – соглашается Орест, – принимая во внимание твой возраст.
И таким весьма неловким образом все могло бы продолжаться и дальше, если бы не прибытие Пенелопы.
Тот факт, что прибывает она из-за спины Менелая, из самого дворца, вызывает довольно серьезную панику. Тренированные воины, которым следовало бы быть бдительнее, подпрыгивают при ее появлении, ломая строй, когда она скользит мимо. Но она не вооружена и не окружена очередной группой жутких, жаждущих крови лучниц – Теодора тактично скрылась – и, пока идет, лучезарно улыбается сразу и Оресту, и Менелаю.
– Мои дорогие родичи, – восклицает она, сияя как полуденное солнце, – что, во имя неба, здесь происходит?
Менелай настолько хмур, что вот-вот зарычит, а челюсть его ходит взад-вперед, словно он с трудом удерживает под контролем свои весьма сильные эмоции, вызванные появлением этой царицы за его совершенно незащищенной спиной.
– Царица Пенелопа, – цедит он, – не ожидал тебя здесь увидеть. Да еще и с твоим пожилым свекром. Как мило.
– О боги, неужели это Орест, царь царей, сын Агамемнона, повелитель Микен и вполне здоровый на вид парень, стоит на том корабле? – нараспев произносит Лаэрт, скрестив руки на груди и посверкивая глазами на Менелая. – Что ж, не стоит заставлять его ждать, это ужасно дурной тон. Что скажут люди о гостеприимстве на Итаке? Спускайся-ка, парень! Пойдем выпьем!