Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 73)

В итоге все собираются в гулких залах дворца. Никострат остается на корабле женихов вместе с Пиладом и его мечом у своего горла. Лефтерий по-прежнему внизу, с отрядом солдат за спиной, присматривает за плененным царевичем. Электра встречается со спартанцем взглядом и улыбается ему с корабля, не отводя глаз, пока ее брат в сопровождении Ясона не спустится. Она не может участвовать в том, что последует: девушке ее статуса не подобает вмешиваться.

Эос ждет всех в парадном зале дворца, где уже накрыт стол с вином, хлебом и, конечно, рыбой. Она протягивает Менелаю кубок, стоит тому ворваться в дверь, но он вышибает его из ее рук. Грубая глина разбивается о землю. Эос вздыхает. На эту дипломатическую встречу она накрыла стол самой худшей посудой с кухни, но все равно ей жалко ненужных потерь.

Елена тоже спустилась и теперь беспокойно мечется взад-вперед. Когда Менелай заходит, она кидается к нему, виснет у него на шее и кричит:

– Я так испугалась! Я так…

Он отталкивает ее. Она падает. Никто не предлагает помочь ей подняться. Она немного отползает от стола, затем собирается с силами, бормочет:

– Я пойду в свою комнату… – и ковыляет прочь, незамеченная.

Кресла установлены для четверых. Менелай занимает одно, Орест – второе, Лаэрт – третье. Последнее следовало бы занять одному из советников Одиссея, но они не успевают даже шевельнуться, как в него проскальзывает Пенелопа, складывает руки на коленях, улыбается мужчинам, берет кубок, стоящий перед ней, и поднимает его.

– За моего отца, – провозглашает она, качнув кубок в сторону Лаэрта. – За моих высокочтимых гостей. Вознесем же хвалу богам.

Орест проливает вино на пол. Лаэрт выплескивает из кубка глоток и выпивает остальное. Пенелопа склоняет голову в молитве – и не молится. Менелай не поднимает свой кубок, не притрагивается к еде, даже не смотрит на предложенное ему вино.

Пенелопа молится довольно долго. Лаэрт уже должен был прервать ее вспышку благочестия, но он в полном восторге следит за тем, как ее затянувшееся молчание приводит в ярость спартанского гостя. Оресту следовало бы высказаться следующим, но он, само собой, погружен в собственные молитвы, в свои вполне искренние обеты.

«Я искуплю все, мама, – молится он. – Пусть мне и не быть героем, но я стану лучшим человеком, чем был отец».

Грохот кулака Менелая, ударившего по столу, прерывает размышления Ореста и пролетает по залу эхом небывалой грубости.

– Проклятье, что за игры ты тут устраиваешь? – рычит спартанец – но не присутствующим здесь царям, а тихой, задумчивой царице. – Что за дикость ты, по-твоему, творишь?

Лаэрт выгибает бровь. Орест ждет, радуясь, наверное, возможности поберечь голос, а с ним и силы, еще не до конца вернувшиеся в отощавшее тело.

Пенелопа смотрит Менелаю в глаза, оглядывает его сверху донизу и на мгновение становится самой прекрасной из смертных, даже несмотря на то что из зала несколько мгновений назад вышла Елена. Есть слово для ее красоты – и это слово «власть» или «победа»; но есть другое, более волнующее – и оно говорит о том, что Пенелопа неукротимая.

– Родич… брат, – исправляется она, – я должна сообщить о постыдных вещах. – Лаэрт откидывается в кресле, скрестив лодыжки и сложив руки на груди, как благосклонный зритель, готовый наслаждаться отменным представлением. – Против тебя строился ужасный заговор. Козни против всей твоей семьи. Жрец Аполлона Клейтос – полагаю, этот человек тебе знаком – сговорился с одной из микенских служанок отравить нашего дорогого брата и царя царей Ореста. Служанка призналась и мертва, казнена за свои преступления, а жреца скоро найдут, допросят и под пытками заставят назвать имена всех и каждого участника заговора, особенно подбивших его на эти отвратительные деяния. Без сомнений, он начнет распространять ужасную ложь, чтобы оправдать свои действия, но мы все знаем, кто на самом деле стоит за отравлением нашего благородного брата. Тот же человек, кто в своих непомерных амбициях задумал получить корону. Тот же человек, который решил, что силой и хитростью сможет завоевать не только трон Микен, но и западные острова. И я говорю, конечно, о капитане твоей стражи Лефтерии.

Усмешка Лаэрта, кажется, сейчас разорвет его лицо надвое. Орест застыл статуей и смотрит в никуда.

– Лефтерий, – рычит Менелай. – Ты сбегаешь из собственного дворца, похищаешь моего сына, а затем возвращаешься, чтобы обвинить… Лефтерия.

– Именно. После продолжительного расследования мне стало ясно, что тебя предали изнутри, один из самых ближайших и дорогих солдат и друзей. У него был доступ к жрецу Клейтосу, доступ к служанке Рене и тем более доступ к твоему дорогому Никострату. Лефтерий убил служанку Зосиму, пока твой любимый сын спал, чтобы опозорить Никострата и представить все так, будто твой наследник – осмелюсь ли я предположить, что из всех своих замечательных детей ты именно его выбрал наследником? – недостоин трона. Я знаю, как близок тебе Лефтерий, но, помнится, мой муж как-то сказал, что самый опасный нож – тот, которого не видишь.

Менелай переводит взгляд с Пенелопы на усмехающегося Лаэрта, с Лаэрта – на Ореста и снова на Пенелопу.

– Нет, – говорит он.

– Нет?

– Нет. Ты приходишь сюда со своими… своими женщинами. Женщинами. У меня этот остров. У меня этот дворец, у меня…

– Мои женщины убили или пленили всех спартанцев, ступивших на землю Кефалонии, не заработав при этом ни царапины. До тебя, возможно, доходили слухи о пиратах, грабивших мои земли – прошу прощения, земли моего мужа – в прошлом году по наущению одного из женихов, решившего так склонить меня к свадьбе? Они все были убиты, проткнуты стрелами пресветлой богини Артемиды. Их трупы были привязаны к их кораблям на всеобщее обозрение, к радости чаек и ворон. Конечно, от пиратов нам необходима защита богини. Никто не станет воспринимать всерьез остров, который защищают женщины и девушки. А ты, брат, ты – великий Менелай Спартанский. Ты превзошел Париса, разжег огонь, спаливший Трою дотла. Тебя не могут побить вдовы и сиротки. Не тебя. И поэтому, как ты понимаешь, такого просто не было. Когда ты покинешь это место – а ты покинешь, – ты никому не расскажешь о том, что здесь случилось. А те солдаты, что здесь погибли, просто пропали в море. Они сгинули в огне, когда твои корабли так неудачно и неожиданно загорелись. С ними не расправились женщины. Это было бы просто невероятно, неприемлемо. А потому такого не было. Ты говоришь, что у тебя есть твои люди, и ты прав. Но этот остров есть у меня. У меня больше мечей, больше копий, больше луков, а мои женщины… не сражаются честно. У меня есть защита царя Микен и его слово помогать мне во всем, что я делаю, а вскоре здесь будет еще и флот из микенских судов, посланных охранять прибрежные воды западных островов, и вот они… они станут нашими зваными гостями, брат. Такими гостями, которые знают свое место.

При этих словах Орест слегка поднимает подбородок и кивает сначала Пенелопе, а потом и своему дяде в подтверждение. Улыбка Пенелопы – тонкая, усталая – похожа на лезвие ножа. Она ставит локти на стол, опуская подбородок на сложенные руки. Весьма неподобающе для царицы. Я облизываю губы при виде этого.

– У меня твой сын, – продолжает она. – И к горлу Никострата приставлен меч. Небольшое недоразумение, само собой. Он содержался в храме Афины, откуда, к огромному сожалению, сбежал, когда наш дорогой брат Орест посещал священные места Кефалонии. Вероятно, решив, что его побег означает признание вины, наши добрые микенские друзья снова схватили его и держат под стражей, пока его невиновность не будет полностью доказана. А я теперь верю, что он действительно невиновен в убийстве Зосимы, и потому, ты сам видишь, мы можем уладить это маленькое недоразумение, ко всеобщему удовлетворению, и все отправятся по домам довольными.

Менелай знавал поражения, конечно.

На песчаных берегах Трои, под стенами города – годы изматывающих, выворачивающих нутро поражений.

Ему знакомо позорное звание рогоносца. И взгляды людей на него, который не смог удержать жену, справиться с женой, удовлетворить жену – подобие мужчины, осмеянное женщиной, рогоносец, маленький член, крошечный вялый пенис, дрожащее ничтожество.

Ни одна рана на его испещренном шрамами теле не проникала так глубоко, как уход Елены, после которого все цари Греции перешептывались за его спиной: вот он, это Менелай, слабак, неспособный справиться с женой.

О, Менелаю знакомы поражения.

По сравнению с ними это…

Это просто небольшое препятствие на пути.

– Племянник, – произносит он, не сводя глаз с итакийской царицы, – если сказанное этой… мудрой женщиной – правда, значит, тот, кому я доверяю, причинил тебе огромный вред. Если это… если это так, я должен просить у тебя прощения.

– Благодарю, дядя, – говорит Орест. – Я понимаю твои чувства, как, уверен, и ты понимаешь, что дарить прощение или нет, решаю я.

Менелай наконец устремляет взгляд на Ореста, который спокойно отвечает ему тем же. Губы старого спартанца растягиваются в усмешке, но она исчезает, едва появившись. Он кивает, глядя на свои руки, облизывает губы, пережевывая слова, мысли, планы.

Затем Орест добавляет:

– И ты, конечно, пришлешь ко мне Гермиону. – Менелай вскидывает голову, но встречает немигающий взгляд микенского царя. – Она была обручена со мной еще в детстве. Нашим семьям надлежит и впредь жить в мире и гармонии. В конце концов, что может быть лучше для твоей дочери, чем стать женой царя царей? Никострат вернется в Спарту, а моя сестра найдет себе подходящего мужа, где захочет.