Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 71)
– Когда все это закончится, Орест должен потребовать себе в жены Гермиону, чтобы доказать свою силу. Он должен овладеть ею, заиметь от нее детей. Это его долг. А Пилад… Он хочет, чтобы друг был счастлив, по-настоящему, а не как это принято у царей. Он все понимает, конечно. Я говорила ему, что лучшее, что он может сделать, это уйти, не сказав ни слова. Он же все равно отказывался способствовать этому вынужденному браку. Вот поэтому мы и спорили.
Звучат песни, босые ноги шлепают по гладким камням, льется вино, слышится женский смех, а в голосе Электры – лед.
– Я люблю своего брата. И ненавижу его временами. Я была так горда, когда он продал меня Менелаю. Я гордилась им. Я думала, что, когда Никострат… когда он сделает со мной все, что нужно… может быть, тогда я смогу наконец заставить моего отца гордиться мной. Не мать, конечно: она была бы потрясена, возмущена. Она велела бы мне прикончить Никострата прямо в день свадьбы, воткнув кинжал ему в глаз. Это невозможно, само собой. Невозможно. Но с ее точки зрения… это была любовь. Видишь ли, и мой брат тоже способен так любить. Он любит всем своим сердцем. А я ненавижу его за это. Иногда. Действительно ненавижу.
Электра вздыхает.
Ей больше нечего сказать.
Ей не нужны совет, понимание, обещания или прощение.
Она все сказала, все сделала.
Поднявшись, она коротко кивает итакийской царице и уходит прочь от костров.
Глава 41
«Кенамон, спой, спой!»
Урания, слегка подвыпив, хватает египтянина за руку и тянет его в круг женщин.
Казалось, женщины должны были с подозрением отнестись к этому жениху, к незнакомцу, затесавшемуся в их ряды, но не сегодня. Он сражался за их царицу, он доказывал свою верность снова и снова, он ходил с ними в обходы, спал бок о бок и проявлял при этом исключительно хорошие манеры. Он помогал им набирать воду из источника, не жаловался на их готовку, носил дрова из леса, а сейчас, тоже слегка подвыпив, принялся рассказывать странные чужеземные истории о диковинных созданиях, называемых крокодилами и гиппопотамами, вместе с несколькими совершенно плоскими шутками, смешившими женщин еще сильнее оттого, что были так плохо рассказаны.
Приена пела! Она пела песни своих далеких земель, а теперь: Кенамон, пой! Научи нас своим песням о полноводной реке и нескончаемых песках!
О нет, правда не стоит, я не могу…
Не будь таким жутким занудой! Здесь нет мужчин, которые могли бы тебя осудить, а нам, честное слово, все равно; посмотри на нас! Мы и на женщин-то почти не похожи, и даже наши земляки вряд ли с ходу узнали бы в нас знакомых и родственников. С нами ты в безопасности, чужак, в нашей семье тебе ничто не грозит. Так пой!
И он поет.
Голос у него ужасный. Я морщусь, а женщинам, похоже, и впрямь все равно.
Он поет детскую песенку о льве, охотящемся на маленького мальчика, который ушел очень далеко от дома. Женщины шумят: расскажи, расскажи нам, о чем это. О чем там поется? Это история о воинах? О любви? А твоя земля пылала из-за женщины? Твой фараон разбивал мир надвое за любовь своей возлюбленной?
Э-э-э, нет. Она обо льве…
Что такое лев?
Животное вроде большой кошки.
Звучит неплохо.
Не думаю, что слово «большая» здесь подойдет, э-э-э, дайте подумать…
Урания впала в пьяное забытье. Приены и Теодоры нигде не видно. Эос отправилась на поиски комнаты, подходящей для размещения ее царицы на ночь, и нашла одну с чудесной мягкой кроватью, прилегла на минутку и… Что ж, бывает…
Автоноя укладывает свою подругу-служанку, бродит по дому, задувая лампы, приносит воду женщинам, стоящим в карауле на крыше, смотрит через пролив на темную тень нависающей Итаки, что ждет их, повернувшись спиной к горизонту. Электра спит в отдельной комнате, подальше от постели брата, и не видит снов, и не плачет в темноте. Пилад выглядывает из-за двери в комнату Ореста и, увидев лишь Ясона, дремлющего на своем месте караульного, закрывает дверь, отрезая окружающий мир, и ложится подле кровати своего царя, чувствуя, как от медленного, ровного дыхания поднимается и опускается грудь его брата, его господина.
Кенамон поет о доме, а позже он столкнется в темноте с Пенелопой, отправляющейся на отдых, и их плечи соприкоснутся в темном незнакомом коридоре этого дома, и пальцы – тоже, и они посмотрят друг на друга в безмолвной темноте и увидят лишь поблескивающие белками глаза друг друга.
А когда над морем разливается рассвет, слышится другой голос, слишком просоленный и искореженный морем для песен, и он зовет: домой, домой, домой. Я вижу Афину, летящую подле Одиссея, который поднимает голову над остатками своего плота и моргает, заставляя ожить воспаленные глаза, чтобы поприветствовать рассвет, встающий за его спиной. Домой, шепчет он, впившись взглядом в бескрайнюю синь моря.
Домой.
На следующее утро боевой корабль показывается недалеко у гавани Итаки.
Это то самое судно, на котором Пенелопа скрылась с острова, корабль женихов, отосланный подальше и снова призванный светом костров в эти неспокойные воды. На его палубах женщины: некоторые – в спартанских нагрудниках, другие – в бронзовых наручах, снятых с трупов спартанцев. Тех, кто надел доспехи, немного, потому что они плохо сидят, а Приена не одобряет сражений в любом доспехе, который не сидит на тебе как влитой. Единственная вольность в облике, которую она разрешила своим воительницам, стоящим на палубе, – это боевая раскраска лица внушающими страх кроваво-алыми и грязно-охряными полосами, свитые из испачканных волос короны и звучная, словно вой животных, горькая песнь, приветствующая новый яркий день. Они по очереди бьют в барабаны войны, выстукивая собственный дикий ритм, а на носу стоит Орест с сестрой по левую руку от него и Пиладом – по правую. Посреди палубы свалены остальные доспехи, снятые с убитых на Кефалонии спартанцев, и эта яркая куча блестящих богатств заметна даже с дворцовых стен, с которых на нее сейчас и любуется Менелай.
– Прикажи всем, – командует он, – каждому солдату, что у нас есть, построиться у гавани.
Лефтерий повинуется, и спартанцы, еще оставшиеся на острове, ровными, аккуратными рядами и колоннами выстраиваются у пристани, сжав покрепче копья и подняв щиты на грудь, готовые встретить подплывающий корабль. Стучат барабаны, весла ныряют в воду, и судно скользит прямо к пристани. Выстроившиеся в ряд женщины с натянутыми луками смотрят с высоты палубы на собравшихся внизу спартанцев, которые даже не моргают.
Менелай с засунутыми за золотой пояс пальцами и мечом на боку не торопясь подходит к воде. Он не прячется за своими солдатами, а выходит вперед легко, уверенно. Это? Это не битва, заявляют его расслабленные плечи. Это даже не маленькая потасовка. Это просто… глупые люди, решившие помахать клинками, что-то вроде диковинного танца или слегка шумной пирушки. Менелай видел битвы. Менелай знает, какими бывают настоящие сражения.
Орест с Электрой подходят к поручням корабля, но никто не скидывает веревки и не спускает трапы. Вместо этого Орест окликает:
– Дядюшка! Полагаю, ты потерял своего сына.
Когда царевича выводят вперед, видно, что Пилад держит у горла Никострата меч. Улыбка Менелая сползает, но снова вспыхивает, однако, не удержавшись на губах, пропадает окончательно. Хмурость медленно затопляет его лицо, его голос щелкает, как знамя на ветру, когда он начинает говорить, обращаясь не к Оресту или его сестре, а к Пиладу.
– Ты держишь меч у горла царевича Спарты,
– Твой сын подозревается в убийстве невинной женщины в доме царя Итаки, – резко отвечает Орест, и его голос звенит над водой. – Я был очень удивлен, увидев, что он расхаживает на свободе.
– Орест, – обращается к нему Менелай, слегка закинув голову назад, чтобы видеть царя, – ты был болен. Почему бы тебе не спуститься, чтобы жрецы могли осмотреть тебя?
– Нет уж, благодарю, дядя. За мной, как видишь, отлично присматривают.
– Женщины. Чумазые бабы с грязными луками. Рабыни и вдовы. Блудницы и сироты, разве нет? В то время как я… – Небрежное пожатие плеч, легкий жест, указывающий на цвет мужественности вокруг него.
– Никострат, – это вступает в разговор Электра, непринужденно, от души наслаждаясь моментом, – будь добр, расскажи отцу, что случилось с остальными твоими людьми.
Никострат не хочет умирать. Но также он не хочет никогда больше смотреть отцу в глаза или рассказывать при всех о своем провале, поражении, унижении. Оказавшись перед непростым выбором, он дергается, кривя рот и пуча глаза, и чувствует, как слабеют колени. Пусть ответ и не точный, но довольно выразительный. Менелай стискивает челюсти. Он снова смотрит на грязных женщин на палубе, разглядывает их луки, которые его не впечатляют – хотя, быть может, не совсем.
– Понятно, – бормочет он. – Что ж.
И тут его поражает мысль. Его взгляд еще раз оббегает палубу, останавливаясь на Оресте, на Электре, скользит по сыну без малейшей задержки. Он резко подается вперед, а затем назад, ощущая смещение веса своего стареющего тела, скрип суставов. Восстанавливает равновесие. Смотрит Оресту в глаза.
– А где, псы ее раздери, Пенелопа?
Глава 42
В этом есть что-то знакомое.
Даже успокаивающее.
Своеобразное завершение круга, финальный узел на полотне нашей истории.