Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 75)

Стоя на улице, Малдоуни пальцами касался ножа в ножнах, засунутых в задний карман брюк, а Кристина была уже внутри, она несла бутылку штемпельных чернил и ручку. В тот день она одолжила их для маркировки вещей перед тем, как положить их на хранение, и просто перед сном решила вернуть их экономке отеля. Когда она поднялась наверх, Малдоуни ворвался в вестибюль и крикнул ей, требуя вернуть его письма.

Вышел швейцар из гостиницы, подождал минуту, чтобы посмотреть, хочет ли Кристина, чтобы Малдоуни выгнали, потом снова исчез. Кристина вздохнула, спустилась вниз по лестнице и сказала Малдоуни, что не может вернуть его письма, так как сожгла их. Она сказала, что уезжает на континент и ее не будет года два. Затем она повторила, что больше не хочет иметь с ним ничего общего. Для нее сама эта фраза стала утомительной. Малдоуни был надоедлив. Она устала от его настойчивости, отсутствия самоуважения и непонимания. Ей надоело пытаться от него избавиться. Она говорила со скукой и презрением.

Внезапно Малдоуни бросился на нее, прижимая к стене, его лицо находилось в нескольких дюймах от ее лица. Швейцар услышал ее крик: «Уберите его от меня!» Малдоуни поднял правую руку и одним мощным движением вонзил нож ей в грудь. Пять с половиной дюймов лезвия пронзили ее красный шелковый шарф, мягкий черный джемпер и сердце. Инстинктивно она подняла руку, но через несколько секунд была мертва от шока и потери крови.

Услышав крик Кристины, швейцар побежал обратно в зал, где увидел ее и Малдоуни у стены у подножия лестницы. Думая, что Малдоуни навязывается ей, швейцар стащил его и швырнул на пол. Без поддержки Кристина тоже соскользнула на пол, правая сторона ее лица упала на викторианские плитки, ноги согнулись. Сначала Малдоуни не знал, убил ли он ее, и продолжал требовать, что хочет видеть ее[128]. Швейцар сказал ему, что смотреть не на что, но, понимая правду, Малдоуни произнес свои единственные слова раскаяния: «О нет, Кристина», прежде чем добавить: «Я сделал это, потому что я любил ее» [7].

Второй швейцар и повар прибыли несколько мгновений спустя и, полагая, что Кристина упала в обморок, попытались ее посадить. Как только они отпустили ее, она снова упала на пол. Подоспела экономка, которая подняла голову Кристины, пытаясь оживить ее с помощью напитка, но вода «текла изо рта» [8]. «В ней, казалось, не было жизни», – прокомментировал второй швейцар [9]. Никто из них не заметил ножа. Минуту спустя вошел менеджер отеля. Увидев, как швейцар «тащит [Малдоуни] по лестнице», он разделил их [10]. Затем он повернулся к Кристине, увидел нож, инстинктивно вытащил его и в том же движении уронил его на пол. Нож был «запятнан кровью до рукоятки» [11].

Хотя он боролся со швейцаром, Малдоуни не пытался уйти. Через десять минут прибыли первые полицейские. Посадив Малдоуни в кресло в холле гостиницы, они сказали ему, что «леди» мертва, и спросили, что случилось. Малдоуни сказал им, что убил ее, но она сама довела его до этого. Около полуночи один из офицеров заметил, что он пытается что-то влить себе в рот, прикрывшись цветным шелковым платком. Офицер отбросил его руку, по полу рассыпался аспирин, запачкав его одежду, стул и пол вокруг. Осмотрев рот Малдоуни и обнаружив, что порошок прилип к его зубным протезам, офицер заставил его прополоскать рот[129]. Было четверть двенадцатого, когда в «Шелбурн» прибыл главный суперинтендант Джордж Дженнингс. К тому времени врач уже был на месте более часа и оценил время смерти Кристины в 22:30 или 22:40 в тот вечер. Малдоуни теперь так стремился сделать полное признание, что не мог дождаться полиции, что позже дало инспекторам повод для беспокойства, когда дело пошло к суду. Его заявление было таким: «Я убил ее. Давайте уйдем отсюда и покончим с этим побыстрее» [12].

Незадолго до двух часов ночи приехал полицейский фотограф и сделал пять удивительно четких фотографий места преступления. В жизни Кристина никогда не стеснялась камеры, но большинство ее фотографий размыты и зернисты. Ее фотографии на документах более ясны, но подростковая королева красоты в мехах и сдержанная сотрудница Вспомогательного женского корпуса в чужой форме, обе больше отражают некие стандарты и образы, чем личность. Только на этих полицейских фотографиях Кристина предстает с абсолютной ясностью и интимными деталями: от мягких темных волосков на запястьях и верхней губе, родинок на шее и лице, до тонких щелочек между зубами, поскольку ее рот открыт. Но это фотографии мертвого тела; камера так и не поймала Кристину.

Среди бумаг в ее комнате полиция обнаружила билет на самолет на 10:15 утра и морские документы, которые передали ее ближайшему родственнику, в роли которого выступил «Эндрю Кеннеди, Александр-Штрассе, Бонн». Дженнингс отправил ему телеграмму. Как-то Анджею удалось добраться до Лондона позже в тот же день. В качестве официального ближайшего родственника ему показали перстень-печатку Кристины Скарбек, которую он сразу узнал[130]. Позже тем днем ему удалось сделать краткое заявление. Он знал «миссис Грэнвил» с детства, сказал он инспекторам, и они «всегда были в очень дружеских отношениях» [13]. Помимо предоставления контактных данных ее кузенов Скарбеков, он добавил немного больше. И шок, и его подготовка к сдержанности на любого уровня допросах сделали его немногословным. Он не давал лишних комментариев. Кристина была мертва, но Анджей все еще чувствовал потребность защитить ее, как всегда было в его жизни.

Вечером в пятницу 20 июня 1952 года Кейт О’Мэлли была среди друзей, которые пришли выразить последнее почтение Кристине. «Она выглядела лет на восемнадцать», – потом писала Кейт отцу, кожа ее была чистой и гладкой, а в густых волосах – едва заметные нити седины [14]. Глядя на свою старую подругу, Кейт открыла сумочку и достала медаль Мадонны Ченстоховской, которую носила с собой с тех пор, как Кристина дала ей этот талисман во время бегства из Будапешта. Теперь она тихо вложила его в руки Кристине, чтобы похоронить вместе с ней. Анджей был последним, кто прощался и, наконец, отдал Кристине финальный поклон, покидая комнату.

Кристину похоронили на следующий день, менее чем через неделю после смерти, под несколькими горстями польской земли, брошенными на гроб, на римско-католическом кладбище в Кенсал-Грин в Лондоне. Ее медали пронесли за гробом на бархатной подушке, а польский национальный гимн «Марш, марш, Домбровский» («Польша еще не потеряна») пели, когда гроб опускали в землю. Несмотря на яркое солнце, сильный ветер сотрясал венки из красных и белых гвоздик и хлестал по плащам и шапкам скорбящих. Он даже опрокинул недавно установленный металлический крест с польским именем Кристины, который упал на свежевскопанную землю могилы, и Анджей рванулся вперед, чтобы его поправить[131]. Двести скорбящих пришли, чтобы выразить свое последнее почтение, в том числе многие из друзей и коллег Кристины из спецслужб, от Колина Габбинсадо бывших сотрудниц Вспомогательного корпуса. Среди них были ее ближайшие друзья и союзники. Фрэнсис, который признался в том, что обычно «очень мало знает о том, что люди называют болью, трагическими страданиями и т. д.», был совершенно сокрушен известием о ее смерти [15]. Исчезнув на три дня, он оставил Нэн одну разбираться с массой журналистов, которые разбили лагерь у их порога. Польская община эмигрантов также была представлена на похоронах, в том числе пришла Тереза Любенская из «Мушкетеров», а сорок ветеранов французского Сопротивления приехали из юго-восточной Франции. Более неожиданным гостем среди скорбящих был Станислав Копаньский, который молча представлял польское правительство в изгнании[132].

«Для многих, кто знал Кристину и служил с ней, кто знал ее по спецслужбе, ее преждевременная смерть стала ужасным шоком», – писал Габбинс для «Таймс». «Счастливая только в действии», она отважно смотрела в лицо жизни в изгнании, «по-своему независимо», как великая женщина «присутствия духа и храбрости» [16]. Военное министерство, Патрик Говарт, Джон Роупер и другие также выпустили заявления. «Она, безусловно, была одним из лучших членов службы, – сказал Фрэнсис в интервью “Дейли Миррор”, – великолепным человеком» [17]. Возможно, уместно отметить, что свидетельство о смерти Кристины также рассказывает множество историй. Только причина смерти, «колотая рана в грудь», действительно точна. Имя «Кристина Грэнвил» было выдуманным, которым она стала так гордиться, и ее возраст «37 лет» пришел вместе с ним из легенды, но ни то, ни другое не соответствует имени и дате ее рождения – сорок четыре года назад, в Варшаве. Но, пожалуй, больше всего вводит в заблуждение ее заявленная «профессия»: «бывшая жена Джорджа Гижицкого, журналиста, с которым она состояла в разводе» [18]. Едва ли можно найти менее точное посмертное описание. Кристина была женой дважды и, возможно, была бы снова, и она была любовницей много раз, но ее никогда нельзя было определять через отношения с мужчиной. Кристина любила страстно. Она любила мужчин и секс, адреналин и приключения, свою семью и свою страну; она любила жизнь и свободу жить ею в полной мере. Когда эта свобода была запрещена ей законом или соглашением, она не оправдывала ожиданий, нарушая правила или просто изменяя свою веру, возраст, имя или историю. Когда ей угрожали вторжение, оккупация и терроризм, она боролась со страстью, патриотизмом, решительностью и смелостью, с которыми мало кто из специальных агентов во Второй мировой войне мог бы соперничать.