Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 67)

Именно в этот момент Кристина узнала, что она должна быть удостоена ордена, а также медали св. Георгия, на этот раз «как британская подданная» [52]. «Я не хочу этого, – ответила она. – Я говорила им снова и снова, что не хочу этого» [53]. После тяжелой борьбы за единственную награду, которую она действительно ценила – за гарантию безопасности, которую предоставлял статус британского гражданина, она не хотела почестей, которые казались ей неуместными. Перкинс сказал ей, что медаль св. Георгия связана с ее работой в качестве офицера ВВС. «Совершенно ясно, что здесь какая-то ошибка или недоразумение, – раздраженно ответила Кристина. – В течение периода службы в ВВС я проводила все свое время, сидя в “Империале” в Бари, в ожидании операций, которые так никогда не начались» [54]. Получение почетного вознаграждения за отмененную миссию, аргументировала она разумно, «принесет мне только дискредитацию в отношении любой награды, которая может быть мне предложена» [55]. Но то, что действительно оскорбляло Кристину, так это уровень чести. Во все более горячем обмене письмами Перкинс поблагодарил Кристину за искренность и решил также проявить откровенность. «Во-первых, – писал он, – вы были награждены не за то, что потягивали сухой мартини в баре “Империал”» [56]. «Медаль св. Георгия… была отличной наградой» за ее работу во Франции. По его словам, другое признание было отложено в ожидании ее натурализации, чтобы избежать ненужных объяснений с новым польским правительством, что неизбежно сделало бы любую возможность ее потенциального возвращения домой еще более опасной. «Я могу себе представить… – продолжал он весьма бестактно, – ваше женское отсутствие понимания подобных вопросов» [57].

Кристина была возмущена. «Если бы вы увидели [мужчин, чьи жизни я спасла] 17 августа 1944 г. в восемь вечера, вы бы убедились, что они оценивали свою жизнь немного выше… – резко отвечала она, – и в конце концов то, что предлагается почти автоматически любому, кто когда-либо десантировался… До свидания и еще раз спасибо, Кристина» [58]. Вероятно, хорошо, что Кристина послала именно это письмо, а не его первый набросок, который был гораздо резче: «Мне кажется довольно необычным то, что Георгиевский крест вручили миссис Сэнсом за то, что она не выдала имена людей, с которыми работала, а мне вручили медаль св. Георгия за спасение жизней людей за полчаса до того, как они должны были быть застрелены…» [59]. У нее были основания возмущаться, но она и так уже сказала более чем достаточно. «Вы должны быть разборчивее, делая различие между вашими друзьями, которые пытаются вам помочь, и теми, для кого имя Кристина Грэнвил означает еще один случай, который нужно рассмотреть по службе», – предупредил Перкинс [60]. Они оба устали от этой длительной переписки, и Кристина, наконец, дошла до коренной причины большей части своего гнева. «Я сильно устала после шести лет более или менее активной службы в фирме, – с горечью написала она, – а теперь меня считают беспомощной маленькой девочкой» [61].

Кристину приняли в Гражданское подразделение «для специальных служб во время военных операций» официально в мае 1947 года [62]. Поздравления пришли от ее друзей по всему миру, включая Эйдана Кроули, Альфреда Гардина де Шатлена, Джорджа Тейлора и Колина Габбинса, который передал ей информацию обо всех, кто спрашивал о ней в клубе спецназа, созданном с его участием в Найтсбридже, в Лондоне. Даже Перкинс прислал свои «скромные поздравления» и быстро обнародовал информацию в прессе Великобритании, Египта и Польши. «“Дейли Мейл” прославляет вас еще и как королеву красоты, – писал он. – При всем моем уважении к вам и вашему обаянию я должен сказать, что не смотрел на вас в таком свете, но, возможно, мои глаза были слишком заняты вашей хорошей работой и не хватило места, чтобы заметить восхитительную женскую красоту!» [63].

Другие друзья, однако, почувствовали, что Кристина сильно изменилась. «Ее признание и награды были не слишком щедрыми для того, кто много раз рисковал своей жизнью, чтобы спасти союзников», – писала Лора Фоскетт [64]. Но только Фрэнсис, который был приглашен для составления списка тех, кто заслуживал признания, позже писал, что правительство решило вопрос о наградах «невероятно грубо», он понимал, насколько расстроена была Кристина как уровнем, так и гражданским статусом ее наград [65]. Фрэнсис не только представил документы для вручения Кристине военных наград, но утверждал, что «за свою работу в одной только Франции» она заслужила «высшую возможную честь и немедленное предоставление британского гражданства» [66]. «Кристина, дорогая! – писал он, – это, должно быть, хуже для тебя, чем поход к стоматологу… Медаль св. Георгия – это позорное оскорбление!» [67]. Через год он все еще пытался успокоить ее, сказав, что это «один из худших примеров несправедливости в безнадежном беспорядке, в который превратили систему награждений в целом… тошнотворный и отвратительный бизнес» [68].

Сильно разочарованная, Кристина искала новые перспективы. «Я хочу начать новую жизнь, открытую, свободную и нормальную», – написала она сэру Оуэну О’Мэлли, в тот момент послу Великобритании в Лиссабоне [69]. Эйдан Кроули пытался найти для нее работу в Лондоне, а Джон Роупер, которого отправили в Грецию, нашел ей место в Афинах. Но затем Майкл Данфорд, ее бывший каирский спутник, написал ей, что решил поселиться в Найроби, где работал в Британском Совете. Вспоминая мечты об африканском солнце, лошадях и свободе, которыми она когда-то делилась с Ежи, Кристина удивилась и неожиданно написала, что присоединится к нему. Она приехала в Найроби несколько недель спустя, хотя и сняла собственный номер в отеле «Нью Стенли», откуда могла наблюдать за зелеными и кремовыми национальными автобусами на главной дороге за городом.

Уже более сорока лет «Нью Стенли» был краеугольным камнем для поселенцев в Найроби, принимая многих из тысяч белых эмигрантов, прибывавших при поддержке британского правительства после Первой мировой войны, и позже он стал знаменитым, когда Эрнест Хемингуэй прославил его бар в 1930-х годах. Теперь Кения снова стала модным местом для европейских мигрантов, и вскоре Кристина оказалась в центре большого польского сообщества, а также познакомилась с британскими друзьями Майкла. Среди поляков был Кристофер Чижевский, который знал Кристину и ее двоюродных братьев и сестер, когда они были маленькими, и представил ее своей жене Анне в Каире. Обе женщины отлично поладили, и Кристина согласилась стать крестной матерью для сына ее друзей, когда тот родился в 1945 году, в Кении их дружба окрепла.

Поскольку Чижевский был прикомандирован к Найроби из Каирского польского Генерального штаба, его семья жила в армейских кварталах недалеко от города. Из многих постоянных гостей Кристина была единственной, кто удосужился провести какое-то время с их детьми. Она особенно любила восьмилетнюю Сюзанну, которую развлекала придуманными историями о кошке, и однажды подарила маленькую акварельную картину о матери-кошке, кормящей своих котят. В другой раз она пригласила Сюзанну с ее матерью на чай в «Нью Стенли», угощая ее пирожными, пока ей не стало дурно. Майкл тоже хорошо ладил с детьми, однажды он взял Сюзанну на встречу с Тайроном Пауэром, когда тот посетил Кению с кратким визитом. Все, казалось, думали, что Кристина, легкая, привлекательная, но, возможно, немного хрупкая, в простой, аккуратной одежде, и ужасно красивый, курящий трубку Майкл, высокий и светлый рядом с ней, были замечательной парой. Было очевидно, что Майкл обожал ее, и вместе они отправлялись на прогулки, на охоту на антилоп. По вечерам они принимали участие в бесконечных вечеринках или проводили более спокойное время вместе в кинотеатре и многочисленных городских барах.

Но Кристина никогда не могла полностью отдалиться от Европы и своего прошлого. Кристофер Чижевский участвовал в переселении или репатриации польских беженцев, прибывающих в Кению, а Кристина – в горячих дискуссиях об этике возвращения поляков в коммунистическую Польшу. Как и многие другие, она также помогала организовать посылки с едой для отправки домой. У нее больше не было вестей о брате, и она могла только надеяться, что он и его семья живут где-то тихо, не затронутые вниманием прессы, которое она недавно привлекла своими наградами. Все польские эмигранты чувствовали, что их страна была предана Черчиллем в Ялте, и, учитывая ее прямое служение англичанам, Кристина испытывала особенную горечь по этому поводу. Она начала терять вес, а иногда страдала от ночных кошмаров и болей в животе, которые, как считали ее друзья, были вызваны стрессом. Однако с этой свежей и сочувствующей аудиторией Кристина снова начала рассказывать свои военные истории, в том числе рассказы о том, что однажды она спала с мужчиной во время спасательной операции и нанесла удар ножом другому. «Я ненавижу стрелковое оружие, оно такое шумное», – сказала она Анне Чижевской, когда та спросила о ноже на каминной доске, единственном «украшении» в ее комнате. «Это оружие быстрое и смертоносное, и я много раз использовала его» [70]. Но даже ее новые друзья понимали, что «она только рассказала вам то, что хотела, чтобы вы знали», когда она воссоздала свою собственную историю, включая многие рассказы о ее «чрезвычайно богатом» первом муже, но ни разу не упоминая о Ежи [71].