Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 66)

Отказываясь быть обманутой и забытой, Кристина подала заявку на британское гражданство в рамках стандартной процедуры, предложив обосноваться в Кении или другой британской колонии, если ее заявление будет успешно принято. Ее анкета, датированная декабрем 1945 года, может по праву считаться одним из самых захватывающих документов в архивах Министерства внутренних дел. «У меня нет национальности… – объясняла причину подачи заявления Кристина. – Мои польские документы забрали у меня гестапо в Венгрии, когда я служила Британской короне». Когда дело дошло до стандартного вопроса о «любых предыдущих судебных приговорах», она записала, словно рутину: «Приговорена к смертной казни военным судом Германии по обвинению в саботаже против рейха, 1940 г. – Польша, 1941 г. – Венгрия» [38].

Но даже с Перкинсом в качестве верного и выдающегося защитника добиться ничего не удалось. Два месяца спустя Кристина обратилась за поддержкой к нескольким значительным фигурам. Лорд Селборн сослался на ее «выдающиеся заслуги» и «героическую храбрость» непосредственно в обращении к министру внутренних дел, прежде чем смело заявить, что желание Кристины стать британкой «стало бы данью ее доблестному и преданному служению» [39]. Но теперь оказалось, что служба Кристины Великобритании не может учитываться, потому что она не была мужчиной. «В соответствии с имеющимся законом, замужняя женщина лишена права на натурализацию, независимо от своего мужа», – гласил текст официального штампа на ее заявлении [40]. Без доказательств смерти Ежи Гижицкого или фактического расторжения брака с ним Министерство внутренних дел просто не видело «никакого смысла в рассмотрении вопроса о том, может ли она считаться приемлемой в других отношениях» [41]. Более шести миллионов поляков погибли во время войны, уцелело совсем мало официальных документов, и Кристина в любом случае была лишена возможности вернуться в Польшу из-за своей службы в разведке союзников, но теперь ей сказали, что для получения британского гражданства ее семейное положение гораздо важнее, чем военные заслуги. Это была откровенная низость политиков из Министерства внутренних дел.

Больная от всей этой британской волокиты, Кристина в июле 1946 года уехала во Францию, чтобы присоединиться к Фрэнсису на церемонии по приглашению правительства де Голля. Оба были награждены Военным крестом (Кристина с одной звездой) и орденом Веркора- боевой медалью с изображением серны Веркора, которую, по ее словам, она «ценила еще больше» Креста[110] [42]. В течение нескольких дней они посещали памятные мероприятия, встречались с друзьями, говорили и думали о прошлом, а не о будущем. Сохранилась фотография Кристины в белом летнем платье, улыбающейся, в солнцезащитных очках, с шарфом, свободно завязанным на волосах, руки, как обычно, в карманах; она гуляла с местными семьями возле памятника героям Веркора. Сгоревшие скелеты немецких планеров, спустившихся на плато двумя годами ранее, позже будут перенесены к мемориальному парку вместе с перевернутыми рядами ржавых металлических контейнеров, которые Кристина когда-то помогла собирать на полях, чтобы обеспечить партизан оружием и боеприпасами.

Фрэнсис также изо всех сил пытался найти для себя удовлетворительную послевоенную роль. Несмотря на то что он провел всего десять месяцев гражданской жизни за пределами Великобритании, после того, что было названо «прискорбным собеседованием», Министерство иностранных дел отклонило его заявление на пост офицера пресс-службы во Франции, якобы потому, что его отец был бельгиец [43]. Эта и последующие неудачи в попытках получить должности, для которых он, безусловно, в высшей степени подходил, заставляет думать, что его прежнее участие в пацифистской деятельности могло «оставить неблагоприятные следы против его имени в центральном реестре» [44]. Однако, как и Анджей, Фрэнсис в конце концов получил должность в военном правительстве Германии. Они с Кристиной отправились в Париж, чтобы вместе заказать билеты на рейс в Германию. Прогуливаясь по городу, Кристина увидела Дороти Уэйкли, инспектора по планированию сигналов, с которой работала в Алжире и которая, как и многие из оперативного персонала базы Мэссингем, теперь служила в британском посольстве в Париже. Поймав ее за руку, Кристина спросила, может ли она потянуть за ниточки в посольстве, чтобы найти для нее хоть какую-то работу. «Она явно отчаянно нуждалась» в этом, поняла Уэйкли, но она знала, что Кристина рассматривалась как «непредсказуемая и ее было предписано больше не нанимать» [45]. Уэйкли чувствовала себя несчастной из-за того, что ничем не могла помочь, но когда позже проверила в посольстве, нет ли хоть какого-то шанса, «они были недовольны и указали, что ни при каких условиях не предложат ей работу» [46]. Стало ясно, что против имени «Кристина» в каких-то списках «центрального реестра» тоже стояла черная отметка.

Анджей провел последние месяцы войны, прикомандированный к группам в Германии, разыскивая агентов гестапо и допрашивая сотни сотрудников СС, эту работу он выполнял «с большим энтузиазмом и преданностью» [47]. За то, что он перешел на гражданскую жизнь, его наградили, а также предложили место в государственной Контрольной комиссии, принимавшей меры против черного рынка. В то же время и, возможно, вне связи с его официальной работой он постепенно преуспел в создании ряда деловых предприятий, благодаря своей любви к автомобилям, которые теперь стали исключительно ценным товаром, помогали ему и связи с военной разведкой. Кристина присоединилась к нему в Бонне в конце июля и сразу почувствовала себя как дома в его компании, наслаждаясь ездой на новом «опеле»-кабриолете[111]. Но она не смогла принять его решение построить новый дом в стране, разрушившей Польшу. Вместо этого она пыталась убедить Анджея рассмотреть возможность переезда в Кению и получения земли неподалеку от Найроби. Никогда не являясь фермером по призванию и не будучи таким солнцепоклонником, как Кристина, он вряд ли был впечатлен этой идеей.

Анджей отвез Кристину в Берлин, где они посетили консульский отдел Польской военной миссии в надежде обеспечить ей юридическую независимость от Ежи. 1 августа 1946 года Кристина появилась с законным разрешением на брак с неким «Стенли Кеннеди» [48]. Поскольку разводы не предусматривались польским законодательством, новая Польская республика выдавала свидетельства, разрешающие истцам заключать другой брак, вместо документов о разводе. Для подтверждения статуса Кристина должна была заручиться поддержкой трех своих бывших возлюбленных: мужа Ежи Гижицкого, который подтвердил свое согласие из Канады, Фрэнсиса, который выступил в качестве свидетеля, и Анджея, выступающего в качестве предполагаемого жениха. Последнее было особенно щедро со стороны Анджея, учитывая, сколько раз он безуспешно предлагал Кристине на самом деле выйти за него замуж. Возможно, отчасти поэтому он дистанцировался от документа, решив использовать англоязычную версию своего второго имени Станислав, и вообще не упоминать в непременных опубликованных объявлениях свою польскую фамилию Коверский, хотя не исключено, что это просто была привычка к осторожности. Тем не менее они провели неделю, празднуя свободу Кристины в отеле «Палас» в Брюсселе, пили вино, ели сливочное масло и морепродукты, которые было трудно найти в другом месте. Затем они вернулись в Лондон, чтобы ускорить свои отдельные процессы натурализации: Анджей через Контрольную комиссию, Кристина – представив свое новое юридическое разрешение. «Очевидно, ваше свидетельство о разводе вызвало у штаба такой шок, что они еще недостаточно оправились, чтобы рассказать нам, что они об этом думают», – написал Перкинс Кристине в сентябре [49]. В ноябре 1946 года она наконец-то получила британскую натурализацию, свидетельство об этом пришло через месяц. Учитывая количество усилий, приложенных для его достижения, документ представлял собой любопытное произведение. Дата рождения Кристины была, конечно, сдвинута на обычные семь лет, но теперь, при молчаливом согласии проживавшего вдали от Англии Ежи, она была указана как вдова. Отныне всякий раз, когда ее спрашивали, она объясняла, что ее муж погиб, сражаясь с немцами. Возможно, для нее он и вправду умер. В следующем году Анджей также завершил процесс натурализации, приняв имя Эндрю Станислав Коверский-Кеннеди.

Со смесью облегчения и новой надежды Кристина теперь подала заявку на должность в Международной организации по делам беженцев при недавно созданной Организации Объединенных Наций в Женеве, но ее кандидатуру отвергли с комментарием о том, что «вы вовсе не британка. Вы просто иностранка с британским паспортом» [50]. Новый паспорт Кристины объявил ее «британской подданной по натурализации» и перечислил сертификаты и справочные номера, которые, по словам Анджея, заставляли ее «чувствовать себя осужденной» [51]. Отказываясь признавать себя, как она сама это называла, «гражданкой второго сорта», Кристина обсудила этот вопрос с сэром Оуэном О’Мэлли и Эйданом Кроули, теперь депутатом от лейбористской партии. В результате Министерство внутренних дел изменило статус предъявителя на паспортах всех натурализованных лиц на «гражданин Великобритании и колоний». Кристина выиграла еще одну битву, но она была сыта по горло британской бюрократией, и потому отправилась обратно в Каир. Там она устроилась на работу в качестве оператора распределительного щита и, живя спокойно, стала избегать общественной жизни и любого, кто хотел поговорить с ней о ее военных заслугах.