Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 36)
Сэр Оуэн О’Мэлли был одним из первых, кто выразил свои соболезнования мадам Сикорской как на личном, так и на дипломатическом уровне. Уинстон Черчилль обратился к остальным полякам посредством мощного радиовещания Би-би-си. «Я не забуду вас, – сказал Черчилль польскому народу. – Мои мысли с вами и всегда будут с вами» [112]. Однако смерть Сикорского, возможно, единственного польского лидера, которого уважали союзники, была огромным ударом по надеждам Польши. Эта последняя трагедия, после месяцев травмы, оставила Кристину «в подавленном состоянии» [113]. Она была в центре польских политических интриг, сообщала о них и о ключевых заговорщиках против Сикорского почти до момента его смерти. Но как бы много она ни знала, ни подозревала, она или ошиблась, или была обманута, и мы понятия не имеем, как много докладывала она своим британским боссам о возможных заговорах. В конечном счете ее сообщения почти не достигали желанной цели: удаление вероятного немецкого двойного агента, разоблачение некоторых других сомнительных людей и готовящихся заговоров, размещение Михала Градовского в Албании, где работа принесла ему Военный крест, и прочее. Она, безусловно, доказала свою значимость для Патрика Говарта, и ее решимость всегда поддерживать независимую оценку любой ситуации – когда она отказалась от предложения польской миссии в Румынию, – вероятно, спасла ее.
Но Кристина не придавала большого значения своей жизни, если та не была использована на благо родной страны. За предшествующий год был убит Витковский, обнаружено ужасное преступление в Катыни, которое фактически не вызвало отклика, было разрушено до основания Варшавское гетто, погиб генерал Сикорский, а Польша все еще была оккупирована. Кристина больше не находила оправданий своему пребыванию в Египте. Война в Европе подходила к кульминации, а боль последних двух лет могла быть снята только инъекцией адреналина. Кристина больше не была Желанием, ее роль «прекрасной шпионки» завершилась.
9. Наша женщина в Алжире
Колин Габбинс был не из тех, кто скрывает свое мнение. «Каир был воплощением беззакония, – писал он, – атмосфера зла проникала повсюду» [1]. Осень 1943 года выдалась в Египте исключительно жаркой и липкой, но в работу УСО ворвался порыв свежего воздуха, когда Габбинсу присвоили кодовое имя «М» и поручили возглавить «фирму»[81]. По свидетельству шифровальщика УСО Лео Маркса, глаза Габбинса «не отражали его душу или прочие подобные банальности. Глаза генерала отражали лишь скрещенные мечи на его погонах, предостерегая всех, кто пожелал бы вступить с ним в поединок» [2]. Как только Габбинс получил известие о повышении, он твердо знал, что его «первоочередной задачей было навести порядок в Каире» [3].
Габбинс прибыл в Египет в октябре 1943 года. Он немедленно объявил, что основная часть персонала должна быть переведена в Италию. Каирское отделение УСО не было полностью закрыто, но утратило региональное значение. «Факел оперативной работы» союзников в Северной Африке переходил Алжиру, и вскоре контролируемое вишистами Марокко вынуждено было отказаться от нейтралитета, обеспечивая союзникам базу для вторжения в Италию. Муссолини был свергнут в июле 1943 года. Условия его капитуляции были окончательно согласованы в Алжире Дугласом Доддзом-Паркером, который любезно предоставил свою спальню итальянским делегатам для их частных переговоров, так как предусмотрительно оборудовал это помещение «жучками», что «исключило для него элемент неожиданности из последующих дискуссий» [4]. Необходимая радиосвязь с Италией была предоставлена бывшим инструктором Кристины по беспроводной сети, «мечтательным» красавцем Диком Маллаби, который так удачно оказался к этому времени в тюрьме в Вероне, попав в плен после десантирования с парашютом в озеро Комо. «Мы раскатали итальянскую империю всего за год», – с удовлетворением отмечал позднее Доддз-Паркер [5]. Алжир и Италия были благоприятнее, чем Египет или Великобритания, с точки зрения управления операциями в Южной и Центральной Европе, а Кристина была решительно настроена стать частью этой оперативной системы.
Помогая создать УСО вопреки значительной оппозиции, а теперь пытаясь урегулировать ситуацию на Ближнем Востоке, Габбинс, по словам лорда Селбурна, «не обладал повсеместной популярностью» [6]. Однако у него был дар вдохновляющей уверенности, и он проводил все возможное время с молодыми агентами в Каире, которые воспринимали его не только как старшего по рангу офицера, но и «как украшенного шрамами члена собственного племени» [7]. Он, Кристина и Анджей, словно обитатели общего горящего дома, разделяли не только любовь к Польше, но и великую веру в честь, которая определяет образ действий. В редкие моменты долгосрочного планирования Габбинс и Кристина даже обещали друг другу совместно прокатиться на лыжах по склонам освобожденной Польши после окончания войны. Перед отъездом Габбинс устроил вечеринку для сотрудников разных рангов, на которую пригласил и представительниц Первого корпуса, и своих агентов, и офицеров. После нескольких порций виски он возглавил танцы – облаченный в килт. Самые крепкие стали свидетелями его коронного трюка. Скинув пиджак, Габбинс встал на руки перед пинтой пива в кружке. Затем он медленно опускался, пока не смог дотянуться и взять кружку в зубы, а потом неспешно выпил ее в стойке на голове… не забываем: на нем был килт! Как он справился с этим и как ему удалось продемонстрировать гостям столь замечательную способность, остается одним из самых глубоких секретов британской разведки. Реорганизовав региональную структуру и вдохновив агентов, Габбинс вернулся в Лондон. «Пожалуйста, передайте мою любовь Яркому и Желанию, – говорилось в одном из его сообщений, – и расскажите им, насколько я по ним скучаю» [8].
Через несколько недель Анджей подал официальный рапорт о переводе. Причиной было названо то, что песок попадал ему в протез, нанося вред культе, которая воспалялась и требовала неоднократной перевязки в течение дня, а сам протез приходилось регулярно снимать и очищать. Боль и дискомфорт были значительными, но существовали и другие причины, побуждавшие Анджея просить о переводе. Его отношения с Кристиной хотя и оставались близкими, утратили прежнюю доверительность после его поездки в Хайфу в феврале 1943 года. После курса паравоенной подготовки он получил должность упаковщика парашютов и помощника инструктора, а у нее появились в Каире новые поклонники. Он вернулся в конце весны, и они вместе пережили страшные известия о Катыни, уничтожении Варшавского гетто и смерти генерала Сикорского, и это укрепило их узы дружбы и взаимной поддержки. Но они так никогда и не смогли преодолеть фундаментальный дисбаланс между обожанием Анджеем Кристины и ее потребностью в свободе. Тем же летом Анджей получил и другие новости из Польши.
В июле лондонская «Газета Польска» опубликовала сообщение о резне в Збидневе, в Галиции, в юго-восточной Польше, где жил дядя Анджея. «Не могли бы Вы проверить достоверность известия, – телеграфировал Говарт в Лондон Перксу, – точно ли, что вся семья Яркого убита гестапо?» [9]. Анджей «с его обычным оптимизмом… не верит в это», – писала Кристина, но не разделяла его уверенности [10]. Правда была почти невыносимой. В предыдущем месяце друзья и родственники собрались в загородном доме Коверских на свадьбу. Поздно вечером, когда самые стойкие гости все еще играли в бридж, прибыли эсэсовцы. Мать Анджея, Мария, открыла дверь и была застрелена на месте. Из двадцати одного человека, запечатленного на свадебных фотографиях, включая семнадцатилетнюю невесту, выжили только двое – братья, которых быстро спрятала на чердаке их мать, оттуда они слышали, как застрелили их тринадцатилетнюю сестру, когда она встала на колени у постели, чтобы молиться. Резня была устроена нацистским чиновником, который захотел заполучить поместье. Польское подполье вынесло ему смертный приговор, и два оставшихся в живых мальчика были в составе эскадрона, исполнившего его в отношении нациста и его семьи. В ответной акции возмездия немцы расстреляли десять поляков в краковской тюрьме. Оба юных брата позднее погибли в одной из операций. Единственными членами семьи Анджея, пережившими войну, оказались его сестра Барбара, которая не присутствовала на свадьбе, и старший кузен, который уже был в Подпольной армии[82].
Пораженный горем Анджей больше не мог толочь воду в ступе в Каире. В ноябре, когда его перевод был одобрен, он отправился в Рамат-Давид, недалеко от Хайфы, для прохождения курса УСО по парашютированию. Вначале возникли возражения против его кандидатуры, опасались, что его протез может сломаться при посадке. Несокрушимый в своем решении, Анджей предложил оплатить любой ущерб и получил разрешение от врачей. Сначала практиковались, спрыгивая с грузовика, движущегося со скоростью 40 миль в час. Затем учились прыгать с башни, а затем через люк старого бомбардировщика Веллингтона. Два грузовика Красного Креста стояли наготове, когда Анджей сделал свой первый настоящий прыжок. Он отлично приземлился, а его коллега сломал ключицу. После пяти прыжков с Хадсона, с минимальной высоты в 500 футов, Анджей заслужил право на крылья. На этом курсе были «весьма колоритные личности», вспоминал один из его товарищей по обучению. Анджей был самым ярким из них, «великолепным человеком», и, как заметили инструкторы, он умел приободрить других, прыгая с Хадсона со своей деревянной ногой «так же весело, как и все остальные» [11]. «Он счастлив, как король, – писала Кристина Кейт О’Мэлли, – и я теперь легка для него, как бабочка, потому что ему снова дали какую-то цель» [12]. Анджей был первым одноногим парашютистом в УСО, но ему запретили участие в реальных десантах, сославшись на его инвалидность, и это разъярило его [13]. В итоге он получил направление в Италию в качестве офицера связи парашютного подразделения, но с условием предварительной поездки в Лондон для подгонки протеза.