Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 18)

Было темно, когда они спрятались за складами, но собака начальника станции залаяла на них, поэтому они побежали по путям и пересекли железнодорожный мост над глубокой рекой, оказавшись у следующей станции. Совсем стемнело, начинался дождь, и они рискнули укрыться на платформе. Возможно, они задремали. В любом случае, когда они очнулись, их держали под прицелом, по-словацки приказывая поднять руки. Владимир объяснил, что они с сестрой убежали из лагеря для интернированных рядом с Будапештом и хотели попасть домой в Польшу. Кристина живописала трогательную историю их жизни в Венгрии и просила охранника отпустить их, а Владимир тем временем осторожно щелкнул фонарем в кармане, чтобы засветить микрофильм, и успел скинуть часть поддельных проездных документов. Патрульный, казалось, смягчился, пока говорила Кристина, но все же позвонил в полицию, уверяя, что, если их история правдива, им нечего бояться. Вскоре прибыл вооруженный конвой, чтобы сопроводить их в местный полицейский участок, а потом и в ближайшую штаб-квартиру гестапо.

Когда они подошли к железнодорожному мосту, Кристина начала хромать и, остановившись на мгновение, наклонилась, чтобы потереть стертую ногу. Владимир тут же потянулся за бинтом, который находился в ее рюкзаке, и одновременно переложил пухлый конверт с пропагандистскими материалами и фотографиями Сикорского в карман своего пальто. С моста он бросил этот пакет в реку. Воцарился хаос. Один пограничник побежал на поиски конверта. Другой потащил Владимира на другой конец моста, требуя ответить, что было в пакете, и обещая пристрелить его, «как собаку» [32]. Кристина бросилась между ними, уверяя, что в пакете были деньги и журналы, и все это принадлежало ей, а Владимир ничего не знал. Какое-то мгновение конверт плыл по воде, так что с берега его было не достать, а затем утонул. Охранники были в ярости, они орали, что лучше бы Кристине и Владимиру признаться в шпионаже прямо сейчас, до того как прибудет гестапо и выбьет из них правду. В любом случае им грозит расстрел. «Ты брешешь, – так Владимир записал их слова. – Все это дерьмо!» [33]. «Они устроили нам перекрестный допрос, удерживая меня у стенки в течение нескольких часов и размахивая револьверами, – позже сообщила Кристина в отчете британской разведке, – но я клялась, что не знаю английского языка» [34].

Все имущество Кристины и Владимира было выложено на траву: мята, чай, фонарь, пакеты со злотыми и другой валютой, бумажник Владимира, поддельные документы Кристины, ее помада и даже – к удивлению Владимира – флакон духов. Доллары и чешские кроны быстро исчезли в карманах пограничников, но наибольшее волнение вызвал образ Мадонны, обнаруженный у Владимира: слишком много людей были пойманы в горах с таким же медальоном на шее, и это уже не казалось совпадением. Это действительно был знак Союза борьбы, и с нарастающим ужасом Владимир понял, что теперь он под особым подозрением. «Чувствуя себя на грани смерти», он задумался, как, в случае необходимости, сможет поделиться с Кристиной порошком цианида, глубоко запрятанным в его кармане [35].

К двум часам ночи гестаповцы не появились, и первый шок после ареста начал проходить. Лес был в пятидесяти метрах, но перед ним стояла охрана. Владимир на глаз прикинул расстояние и решил, что если удастся отвлечь внимание, то можно рискнуть. Кристина с «очаровательно ниспадающими» вокруг лица волосами тихо разговаривала с охранниками, пока те пересчитывали конфискованные деньги. Пару минут спустя Владимир заметил, что один из охранников поднял ее стеклянное ожерелье и поднес к глазам, чтобы рассмотреть в свете фонаря. Последовала короткая перепалка с Кристиной, которая схватила украшение, разорвав цепочку, и громко восклицала, что это ее «бриллианты», а потом даже поцарапала пограничнику лицо. Тот ударил ее, пытаясь подхватить на лету падающие камни. Владимир воспользовался суматохой, выбил фонарь из его руки и потащил Кристину вверх по насыпи. Ветер свистел в ушах, когда они бежали через пути, а потом бросились вниз. Позади раздавались крики и выстрелы, по лицу беглецов хлестали холодные мокрые ветви, но им удалось добраться до леса и скрыться среди стволов, поскальзываясь на влажных иглах, а затем Кристина скатилась по склону и врезалась в дерево. Она не встала. «Вот и все», – подумал Владимир [36].

Кристина не погибла, но повредила ногу. Тем не менее с помощью Владимира ей удалось продолжить путь. Как ни странно, у него остался компас, а у Кристины немного сырых чайных листьев и сахар в выпотрошенном рюкзаке, и этот убогий запас их поддержал. На следующий день они еще раз наткнулись на горный патруль, который их обстрелял, однако добрались до скалистого выступа у вершины и смогли передохнуть. Сидя в укрытии, они наблюдали, как рассеивается туман. «Знаешь, – сказала Кристина, поднимаясь на ноги, – я только сейчас поняла, что имел в виду Сент-Экзюпери, когда рассказывал мне, что в одиночных полетах, высоко над облаками, чувствовал: стоит лишь откинуть крышу кабины его самолета и выглянуть наружу, чтобы пожать руку Богу»[49] [37].

Через два дня Кристина, хромая, пересекла венгерскую границу, а на следующий вечер они с Анджеем вернулись в Будапешт. Позднее Владимир всегда утверждал, что Кристина спасла им обоим жизнь своими «бриллиантами», но Кристина, как обычно, была сдержаннее в официальном отчете. «Обнаружив при мне сто сорок пять тысяч злотых, а у моего спутника семьдесят пять долларов и пятнадцать тысяч крон, – лаконично писала она, – они, видимо, предпочли эту сумму вознаграждению в десять тысяч марок», которое получили бы за двух агентов, «и мы смогли убежать» [38].

Несмотря на то что они едва избежали расстрела за шпионаж, Владимир и Кристина чувствовали, что потерпели неудачу. Единственная ценная разведывательная информация, которую они сумели добыть, заключалась в том, что прежний маршрут следовало временно закрыть, а медальон с образом Мадонны больше не является безопасным идентификационным знаком Союза борьбы. Они потеряли доверенные им деньги, документы Кристины с ее фотографией. Позже стало известно, что ее портреты появились на каждой железнодорожной станции в Польше с обещанием награды в тысячу фунтов стерлингов за ее голову – «мертвую или живую» [39]. Тем не менее Кристина заявила, что полна решимости надолго вернуться в Польшу и поддержать подпольное сопротивление на месте. Словно она искала смерти. В среднем женщины, занятые установлением связи и курьерской работой внутри Польши, выживали не более нескольких месяцев, причем большинство из них оставались анонимными хотя бы вначале [40]. Понимая, что опасность едва ли остановит ее от осуществления безумного замысла, Анджей и Владимир пытались отговорить Кристину, настаивая на том, что ее знание языков и хорошие отношения с англичанами являются важным преимуществом в работе с польской разведкой в других частях Европы. Однако перспектива томиться в Будапеште не привлекала и самого Владимира, так что через несколько дней он перебрался в Белград. Там он получил возможность вступить в польскую армию в Латруне, в Палестине. В дальнейшем он с исключительным мужеством сражался против нацистов в Северной Африке.

К моменту отъезда Владимира из Венгрии во Франции шла эвакуация. Ежи Гижицкий уже прибыл в Лондон, откуда надеялся переехать в Канаду, «чтобы подготовить там какой-то дом, в который могла прийти Кристина, когда она покончит со своими <…> затруднениями» [41]. Его просьбы предоставить ему информацию о жене оставались без ответа, отчасти потому что Губерт Гаррисон не стал возвращаться в Будапешт после очередной поездки в Лондон, предпочтя возобновить прежнюю работу в «Дейли Экспресс»[50]. Последнее письмо Ежи, сохранившееся в архиве британской разведки, отличается краткостью: «Я уезжаю по официальному заданию. Не знаю, когда вернусь. Если не вернусь, убедительно прошу позаботиться о моей жене» [42]. Он отказался от канадских планов и отправился вместо этого в Западную Африку, где поступил на службу в польскую разведку [43].

В июне Восточная Европа, как и весь остальной мир, была потрясена падением Франции. Польская община в Будапеште уже не чувствовала себя столь униженной скорым поражением своей страны, однако была сильно встревожена тем, что война оборачивалась в пользу Германии. Марионеточное правительство Венгрии, незадолго до того представившее свою версию нюрнбергских законов Германии, согласно которым евреям запрещалось находиться на государственной службе или вступать в брак с кем-то кроме евреев, теперь ясно видело, что рано или поздно придется уступить немецкому давлению и отказаться от формального нейтралитета. Признавая эту реальность, польская разведка покинула Будапешт и перебралась в Белград. Именно поэтому британцы как никогда нуждались в своих агентах в Венгрии: как для обеспечения связи с Польшей, так и для эвакуации британских и польских военнопленных, в частности пилотов, столь нужных теперь в битве за Британию. Тем летом две эскадрильи из ста сорока пяти польских летчиков, беглецов из Польши, Франции или из числа интернированных в Венгрии, сбили двести один самолет противника. Это были наибольшие потери немецкой авиации на тот момент и существенный вклад в победу. Тридцать польских летчиков погибли, но битва за Британию ознаменовала первое крупное поражение Гитлера и стратегический перелом в войне.