Клэр Малли – Шпионаж и любовь (страница 16)
5. Череда арестов
Когда Кристина и Владимир добрались до ее будапештской квартиры на улице Дерек, дверь им открыл Йозеф Радзиминский. Торопливые объяснения Кристины, что это коллега-журналист, который пользуется квартирой в ее отсутствие, выглядели не слишком убедительно, если учесть, что Радзиминский, торопливо собрав вещи, привычно поцеловал ее в губы, «как нечто само собой разумеющееся», – позднее записал оскорбленный Владимир [1]. Кристина проводила Радзиминского и взяла с него обещание
Владимиру и Анджею понадобилось не много времени, чтобы понять, что происходит, но оба находили свои оправдания. Владимир уважал и жалел Анджея, «раненого солдата», но недооценивал силу его связи с Кристиной [4]. Он полагал, что ее привязанность к Анджею тоже вызвана жалостью к его увечью. Кристина не разубеждала его и даже один раз весьма жестокосердно поинтересовалась, кто бы мог заниматься любовью с одноногим мужчиной? Владимир отказывался от романа с Кристиной под носом у Анджея, но и отпустить ее не мог. Он клялся в воспоминаниях, что не любил ее, но так же клялся, что готов был сделать для нее что угодно. Тем временем Анджей понимал интенсивность чувств, возникших в условиях крайней опасности, но оставался уверен, что его отношения с Кристиной, основанные на чем-то большем, нежели общий риск, выдержат это испытание. Для Анджея Владимир был стихийным бедствием, болезнью, которая пройдет, когда спадет первый жар. Кристина эгоистично позволяла себе удовольствие жизни на грани, встречалась с Анджеем, когда тот был в Будапеште, а когда он уезжал со спасенными интернированными в Югославию, встречалась с Владимиром, «затыкая его рот поцелуями», уверяя его, что их отношения буду развиваться, когда они снова отправятся в Польшу [5]. Зачастую все трое выходили куда-то вместе, Владимир пылал ревностью, когда видел Кристину рядом с Анджеем. «Красное вино застилало мне глаза», – сентиментально записал он в дневнике после долгого вечера с пустыми разговорами, закончившегося для него бессильными жалобами «звездам, которые видели наши поцелуи» [6]. И этого мало: муж Кристины, Ежи Гижицкий, который по-прежнему жил во Франции, занимаясь написанием пропагандистских материалов для британцев, хотел знать, что происходит с его женой, он надеялся на их воссоединение. Кристина поддерживала с ним контакт как через Секцию Д, так и напрямую, но в начале апреля 1940 года Ежи был «серьезно обеспокоен», что давно не получал от нее вестей [7]. Из Секции Д ему ответили – с деликатностью военного времени, – что Кристина находится «в вашей собственной стране, посещает родственников, часто ей не так-то просто написать вам, как вы понимаете» [8]. Это письмо совпало с долгожданными новостями от самой Кристины: она тоже старалась быть тактичной, по крайней мере Ежи признался, что испытал облегчение. Но вскоре он вновь начал тревожиться. Кристину вызвали в Лондон, она должна была добираться туда через Париж, где Ежи надеялся ее увидеть, но к середине мая Франция находилась перед лицом военного и политического коллапса, и планы Кристины пришлось отложить. Она застряла в Будапеште. «Такое невезение для меня, – писал Ежи, не придавая значения опасностям, угрожавшим ему самому, – я лишь надеюсь, что она не попадет в серьезную беду» [9].
На самом деле Кристине трудно было найти хоть что-то подобное той опасности, которую она жаждала встретить. Она передала микрофильм «Мушкетеров» Губерту Гаррисону из Секции Д, как только добралась в Будапешт. Несколько дней спустя она представила и собственный отчет, который Гаррисон направил в Лондон, прежде чем уехать в Белград, столицу Югославии. Когда шесть недель спустя он вернулся, Кристина все еще ждала связи с его представителем, но, как обычно, праздной не оставалась. Она организовала прием курьеров от «Мушкетеров», таких как Михал Градовский, доставлявший информацию из Польши, а также поддерживала Анджея, помогая ему находить курьеров и обеспечивать доставку беженцев через Татры, для чего обращалась к своим друзьям-лыжникам из Закопане.
Отношения Кристины с Гаррисоном никогда нельзя было назвать хорошими. С самого начала он регулярно пропускал заранее назначенные встречи, не желал выдавать зарплату и деньги на расходы, его часто видели пьяным вместе с другими британскими офицерами, например с Тедом Хоу, о котором она тоже была весьма невысокого мнения [10]. Теперь Кристине приходилось ежедневно разыскивать Гаррисона, чтобы убедиться, что он действительно прочитал сообщения, которые ее связные с риском для жизни доставляли из Польши. Но даже когда она его находила, как позже раздраженно сообщала в отчете, зачастую «он не предпринимал никаких действий» [11]. Позднее она получила письмо от Витковского, который заметил, что считает британцев «весьма непонятными людьми, которые действовали очень странно» [12]. Кристина еще не знала, что польское правительство в изгнании испытывает серьезную озабоченность по поводу верности как Витковского, так и «Мушкетеров», и вся предоставленная ими информация рассматривается с особой осторожностью. «Среди самих поляков существовали некоторые разногласия относительно того, чего они действительно хотят, – сообщал Черчиллю чуть позже в том же году Хью Далтон, глава британской службы специальных операций. – Способы и средства помощи им были тщательно изучены, но до сих пор не найдена возможность сделать нечто существенное» [13].
Реакцией Кристины и Анджея на очевидную – и, по их мнению, необъяснимую – неспособность британцев действовать с учетом предоставленной им разведывательной информации стало решение расширить работу с любыми представителями союзников в Будапеште. Сведения о новейших польских скорострельных ружьях, способных пробить броню немецкого танка, вызвали шок у французского военного атташе, господина с безупречно ухоженными усами [14]. Темпы немецкого вторжения были столь невероятными, что сверхсекретные противотанковые ружья так и не использовались самими поляками, а чертежи были поспешно уничтожены, так что возобновление производства требовало серьезной инженерной работы [15].
Атташе обещал оплатить расходы и вручить французские награды тем, кто предоставит ему образцы, и Анджей договорился с одним из дальних кузенов в составе Сопротивления, Людвигом Попелем, что тот извлечет ружье, в прошлом сентябре оставленное самим Анджеем в запечатанном ящике в лесах его поместья.
Майор карпатских улан, Людвиг дважды был награжден орденом «Виртути милитари», а затем и британским Военным крестом за захват немецкого пулеметного гнезда, которое он взял, вооруженный лишь кучкой кирпичей [16]. Теперь он с не меньшей отвагой посвятил себя Сопротивлению. В сопровождении друга он преодолел тот же опасный горный перевал в Польшу, по которому прежде прошла Кристина, и добыл припрятанное ружье. Отпилив ложе и ствол, они с товарищем через несколько дней вывезли оружие в Будапешт, где спрятали его, без особых хитростей, под кроватью Людвига. Затем они встретились с Анджеем и Кристиной в баре. Вскоре между ними возник громкий и горячий спор о том, что делать с оружием. Раздраженная Кристина решила оставить мужчин одних. Вернувшись домой поздно вечером, Людвиг обнаружил, что венгерская полиция, где теперь служило много пронацистски настроенных офицеров, обыскала его комнату. И что самое худшее, ружье исчезло. Скомпрометированный и потрясенный Людвиг был готов бежать, когда в дверь постучали. На пороге с виноватой улыбкой стояла Кристина. Только после того, как Людвиг пробормотал свое постыдное признание, она положила конец его мучениям. После конфликта в баре она поехала в его пансионат, взяла ружье, разобрала его, отвезла его к себе в дом на Дерек Утца и зашила в матрас. Она всего лишь на час опередила полицию, явившуюся с обыском, и ее быстрая реакция спасла и ружье, и жизнь Людвига. В тот вечер она сказала ему, что намерена спокойно спать на оружии вплоть до момента передачи ружья французскому атташе, который сможет вывезти его из Венгрии с дипломатической почтой[45].
Вскоре после этого Кристину вызвали в Лондон, но в конце мая капитулировали бельгийцы, и немецкие танковые дивизии развернулись по северной Франции, а французы и англичане отступали. Гаррисон снова отсутствовал, Кристина была временно отрезана от Лондона и от источников финансирования. Она обратилась к польской разведке в Будапеште, но те все еще нервничали и не могли решить, принимать ее или нет[46]. Британская политика и польские интересы на данный момент совпадали, но поляки прекрасно понимали, что в будущем возможны расхождения. Один офицер так сформулировал это мнение: «Мы – польское подполье, и мы не хотим, чтобы англичане заглядывали нам в подштанники» [17]. Кроме того, полагая, что Кристина, как британский агент, может оказаться под наблюдением немцев, поляки предостерегали Владимира от того, чтобы появляться вместе с ней на публике [18]. Это сердило Кристину, и ее резкая критика в адрес польских коллег никак не могла пойти на пользу отношениям с ними.