Клэр Макинтош – Заложница (страница 46)
– Мне нужно в туалет, – произносит она.
– Придется потерпеть. Сядьте на место.
– У меня на мочевой пузырь давят почти два с половиной кило плода. Мое тазовое дно больше не вытерпит.
Ганг густо краснеет. Он пятится к бару, не спуская глаз с беременной, когда что-то невнятно бормочет Миссури. Та закатывает глаза, шагает вперед, хватает женщину за рукав и буквально вталкивает ее в туалет. Сама же остается стоять на пороге, и я вижу, как мужчина в первом ряду отворачивается, чтобы бедная женщина хотя бы ненадолго побыла в уединении.
Воспользовавшись этим отвлекающим моментом, я разворачиваюсь: у нас есть возможность поговорить.
– Надо что-то делать.
– Например? – интересуется Роуэн.
– Силой прорываться к кабине пилотов.
– Что? – смеется Дерек. – Мы впятером против шести террористов? Плюс к тому, по крайней мере, один из них обмотан взрывчаткой. И лишь Богу ведомо, сколько еще их находится на борту!
– Дерек прав. – Элис в отчаянии смотрит на меня. – Даже если мы прорвемся мимо Миссури и остальных, чего мы этим достигнем? Ведь дверь в кабину пилотов заперта.
– Есть аварийный код доступа, – замечает Франческа. – Он приоритетнее остальных.
Мы поворачиваемся в сторону кабины пилотов, и я встаю на колени, чтобы лучше видеть. Между нами и Гангом три метра, за ним бар, где стоит Миссури, наблюдая за своими «подчиненными». Позади них до двери кабины пилотов еще почти двадцать четыре метра салона. Какое расстояние мы успеем преодолеть, прежде чем Миссури нажмет кнопку?
Ганг снова смотрит на своего сообщника в противоположном конце салона. Я слежу за его взглядом. Медленно приподнимаюсь, чтобы видеть поверх центрального ряда кресел, держась рядом с беременной женщиной. У меня болят руки, я смыкаю ладони на макушке, чтобы дать им отдохнуть.
– А вы знаете код? – спрашивает Роуэн у Франчески.
– Разумеется. Просто не понимаю, как подобраться к кабине, пока она не успела нажать на спуск.
– Сесть! – кричит Ганг.
Я покорно опускаюсь на пол. Но я все же успеваю увидеть мужчину, которого Миссури назвала Нигер. И я его узнаю́. Узнаю́. Широкие камуфляжные брюки, тяжелые ботинки и облегающую туловище футболку, натягивающуюся на мощных бицепсах. Я почти на сто процентов уверена, что знаю о нем то, чего не известно Миссури.
Теперь надо подумать, поможет ли это нам.
Глава тридцать седьмая
3:00. Адам
– А мы с тобой что-нибудь испечем, когда все это закончится? – спрашиваю я с набитым ртом. Думаю, правила приличия можно отбросить, когда пытаешься отвлечь пятилетнюю дочь от того, что мы заперты в подвале во власти маньячки, которая с каждой минутой все больше съезжает с катушек.
После того как Бекка закрыла угольный желоб, я услышал ее бегущие к дому шаги. Она сильно хлопнула дверью, как и положено подростку, каким Бекка притворялась. Теперь она расхаживала взад-вперед по дому, и я ощущал, что воздух буквально наэлектризован, отчего мне становилось страшно.
– Папы ничего не пекут, – отвечает София, словно вот-вот заплачет. Вдруг я сказал что-нибудь не то: возможно, напомнил ей о Майне?
– Многие папы пекут. Уверен, что следует попробовать. Не с одуванчиками, конечно, вот гадость-то! Эта Бекка – балда. Кому захочется есть траву?
Чем сильнее я стараюсь заставить дочь улыбнуться, тем грустнее она становится и прижимает руки к лицу.
– Папа, – едва слышно шепчет она, переполненная эмоциями.
– Мы скоро увидим маму, конфетка, даю слово.
Мой голос прерывается от слов, слишком уж похожих на ложь. Конечно, такое возможно, наверняка существует вероятность, что Майна выберется оттуда живой. Мысль, что я ее потеряю, невыносима для меня.
– Па…
Пальцы Софии буквально пляшут вокруг шеи, и тут я понимаю, что это не прилив эмоций, а настоящая паника. Она вытаращивает глаза, трясет головой, и я вижу, как губы у нее распухают, будто ее пчела ужалила. Слон падает на пол рядом с Софией.
– Что было у тебя в сэндвиче?
Снова, почти крича, потому что она замирает и смотрит на меня полными ужаса глазами, я спрашиваю:
– София, что было у тебя в сэндвиче? Дай мне попробовать, сейчас же!
Я дергаю наручники, словно они волшебным образом разомкнулись. Дочь подбирает аккуратно сложенные на полу крошки, и, едва коснувшись их губами, я ощущаю запах и вкус. Арахисовое масло.
– Нам даже держать его в доме нельзя, – сказала Майна, когда мы вернулись от врача, а София пребывала в счастливом неведении о потенциально фатальном диагнозе, который ей только что поставили.
– Аллергия у нее не такая уж и сильная. Есть люди, которые не могут находиться в трех метрах от куста арахиса или вообще от его зерен. Губы у них распухают мгновенно, как только кто-то в баре откроет пакетик с этими орешками, – сообщил врач.
– А если София все-таки откроет банку? Она ведь слишком маленькая, чтобы понимать, какой спред ей можно, а какой нельзя.
– Я поставлю банку на самый верх холодильника, там она ее даже не увидит, – произнес я.
Арахисовое масло было моей слабостью, я мог есть его ложкой прямо из банки перед долгой пробежкой или намазывать на гренки воскресным утром.
Со времени постановки диагноза у Софии случилась лишь одна аллергическая реакция, когда кто-то из беспечных родителей угостил ее на утреннем чаепитии бисквитом, не спросив ничего у Майны.
– Ужас был полный, – потом рассказывала она. – София затрясла головой так, будто туда попала муха. Я сделала ей укол из шприца-тюбика с эпинефрином и вдруг подумала: а если лекарство не поможет? Сам знаешь, покупаешь такие шприцы, считаешь, что они действуют, а если попадется бракованный? На заводе что-то не заладилось. Всего лишь один шприц с браком.
– Но ведь помогло же, – успокоил я Майну, потому что слова ее лились потоком, будто она забыла, что София гремит сковородками в своей игрушечной кухне, и все тревоги дня давно забыты.
– Да, но…
Я стиснул ее в объятиях, буквально задавив в ней панический страх.
– Лекарство помогло.
По мере взросления София научилась не брать еду ни от кого, кроме нас. Она привыкла носить с собой обед из дома на школьные мероприятия, спрашивать на вечеринках, есть ли в сладостях арахис. Мы вздохнули с облегчением. Но банка с арахисовым маслом продолжала стоять на самом верху холодильника, куда София никак не могла бы добраться.
– Спокойнее. Старайся дышать реже и ровнее.
Она вообще едва дышит. Я знаю, что грудь у нее сдавлена, словно на нее кто-то уселся, глотка распухла, и каждый вдох дается с трудом. Дочь шевелит губами, но не произносит ни звука. Веки у нее уже набухают, превращая глаза в узкие щелки.
– Бекка! – ору я так, что по сравнению с этим мои крики с требованием еды кажутся шепотом. Встаю на колени, словно небольшой выигрыш высоты разнесет звуки дальше, и беспрестанно грохочу наручниками по металлической трубе. – На помощь!
Можно за несколько минут или несколько часов умереть от анафилактического шока. В первый раз мы рванули на машине прямо к врачу, где нас пропустили без очереди к не растерявшемуся доктору, который сделал укол из шприца-тюбика с эпинефрином, одновременно позвонив в «скорую». В больнице нам выдали шприцы для самостоятельного использования.
– А что произойдет, если ей не вколоть адреналин? Насколько бурной будет реакция?
– Нельзя сказать определенно. Давайте не будем это выяснять в боевой обстановке. – Врач был молодым и внимательным, в его глазах читалось сочувствие. – Лучше всегда иметь в запасе шприц.
Всего их у нас четыре штуки. Один – в школьной сумке Софии, второй – в сумочке у Майны, третий – у меня в машине, четвертый – в ящике в кухне вместе с батарейками и игрушками трехлетней давности из детского набора «Хэппи мил», который продается в «Макдоналдсе».
– На помощь!
В кухне радио выключается, оборвав песенку «Нью-йоркская сказка». Я не дожидаюсь, пока Бекка отзовется.
– Мне нужен шприц-тюбик Софии. Ты дала ей арахис, кретинка, идиотка…
– Я тебе дала арахис! Сыра было мало, так что…
– Живо! Времени нет, она же может умереть, Бекка!
Я жалею о сказанном мною в ту секунду, когда вижу лицо Софии – распухшее и перепуганное. Сейчас ей с огромным трудом дается каждый вдох.
– Это неправда, милая, – тихо добавляю я. – Я это сказал, потому что нам очень нужен твой шприц.
Наверху раздается какой-то шум. Я слышу звяканье ключей и представляю, как на пол вываливают содержимое кухонного ящика. Я с силой дергаю наручники, страх и волнение добавляют сил моим затекшим рукам. Что мне делать, если София перестанет дышать? Если у нее остановится сердце?
– Скорее!
– Да не могу я его найти!
Наверное, Майна куда-то переложила шприц. Я ощущаю приступ гнева, что она мне ничего не сказала, мы об этом не говорили, я не услышал от нее слов вроде: «Я подумала, что, возможно, лучше держать шприц в коридоре, в ванной, в шкафу для посуды».
– Поищи в школьной сумке Софии! – ору я. Бекка издает звук, одновременно похожий на плач и на визг.
– Его там нет, он в самолете. Когда я прошлым вечером сидела с Софией, то взяла его оттуда. Мне велели оставить его на скамейке в парке, откуда его кто-то заберет.