Клэр Макинтош – Заложница (страница 17)

– Что ты хочешь сказать?

Я и сам не знал.

– Ты нас бросишь?

– Нет!

– Или, может, ты хочешь вернуть Софию обратно?! – крикнула она мне в лицо, но в тот вечер это было не самое худшее. Самое худшее было то, что в повисшем молчании Майна поняла: подобная мысль у меня уже зародилась.

– Конечно, нет, – ответил я, но было слишком поздно.

Я врываюсь в кухню, где Бекка все так же сидит у большого стола.

– Софии там нет.

– Она была здесь буквально секунду назад.

У Бекки отвисает челюсть, она оглядывает кухню, будто бы я ошибся – что София рядом со мной.

– Я вошла минуту назад. – Она опускает ноги на пол, ее мобильник падает на столешницу.

– Так все-таки, Бекка, секунду или минуту?

Ее ответ меня не интересует. Я снова зову Софию, пытаясь балансировать между «выходи сейчас же» и «я больше не сержусь».

– Она могла войти так, что ты не заметила?

Бекка направляется к задней двери и несколько раз зовет Софию осипшим от страха голосом.

– Не знаю. Наверное, могла.

Я обыскиваю дом, перейдя в «рабочий» режим и методично осматривая комнату за комнатой. Разнося повсюду снег, заглядываю в ванную, в сушильный шкаф, открываю дверцу в дышащий сыростью подвал в кухне, хотя Софии и не дотянуться до ключа. В доме ее нет, а когда я возвращаюсь в сад, то замечаю то, что раньше упустил из виду. В нижней части забора есть отставшая доска, подпертая перевернутым цветочным горшком. Вот только горшка на месте больше нет, там не присыпанное снегом пространство. Я наклоняюсь и приподнимаю доску, обнаружив дыру, через нее вполне может проползти ребенок. За деревяшку зацепился клочок красной шерсти.

Стоящая у меня за спиной Бекка начинает плакать.

– А что, если с ней что-нибудь случилось?

Она сама еще почти ребенок, но злости у меня от этого не убавляется. Мы платим ей за то, чтобы она присматривала за Софией, а не бездельничала, играя в телефонные игрушки или переписываясь с мальчиками. В голове у меня проносятся варианты один хуже другого, и все они усугубляются реальным положением вещей. Убийства, сексуальные посягательства, похищение и продажа детей – вот основы моей повседневной службы.

– В парк! – велю я. – Живо!

Пока Бекка бежит кружным путем – через дом и за угол – к главному входу в парк, я встаю на расшатанный садовый стульчик и перелезаю через забор, плюхнувшись на землю так, что лязгаю зубами. С противоположной стороны отставшей доски – утоптанный снег: здесь София, наверное, ползала на коленях. Там, где снег отгребали и отбрасывали, виднеются пучки травы. Затем тянется дорожка из небольших следов, уже слегка запорошенных выпавшим снежком. В нескольких метрах от забора из сугроба торчит слон. У меня сжимает грудь.

– София!

Я никогда и никуда ее не верну. И думал-то я об этом так, несерьезно. Представить не мог, как мы позвоним в социальную службу и скажем, что не справились, больше не хотим быть родителями Софии. Это была реакция на прятки, борьбу и нежелание обниматься. Зависть к родителям с нормальными детьми.

– София! – еще громче кричу я, не в силах скрыть панику в голосе, и несусь к центру парка. Будь это забег, я бы держал темп, соображая, сколько еще нужно одолеть, но сейчас этого не знаю и знать не желаю. Я бы целую ночь бежал, лишь бы найти дочь.

Уже давно стемнело, парк освещается редкими фонарями и неярким желтым сиянием от жилого микрорайона на противоположной стороне. Я использую телефон как фонарик и гадаю, насколько меня хватит, прежде чем позвоню в службу спасения. Через несколько минут поднимется вертолет, облетит лес и обследует озеро…

Я спотыкаюсь о корень дерева, хрипло дыша, хотя одолел всего-то метров сто. Страх буквально высасывает силы из тела.

– София!

Меня догоняет Бекка, лицо у нее измазано растекшейся тушью для ресниц.

– У входа никого.

Она смотрит на землю, на следы и закрывает ладонью рот, разорвав тишину громким стоном. Ее истерика возвращает мне спокойствие.

– Беги и проверь детскую площадку, а я поищу среди деревьев.

Я вспоминаю об озере с небольшим островком, где обитают утки. Бесконечные вопросы Софии. Сколько их там? Как их зовут? Как они узнают, что пора спать?

Неожиданно в морозном вечернем воздухе я слышу какой-то шум.

– Тихо. – Я хватаю Бекку за руку, и она вытирает слезы.

Снова шум.

Это смех.

– София! – Мы бежим на звук, сердце у меня стучит в такт бухающим по снегу ботинкам. Я вспоминаю день отъезда Кати и заплаканное лицо дочери. Страх и разочарование на нем – моя вина.

София за несколькими тесно растущими деревьями, она играет в снежки с группой подростков. Один из них наклоняется, загребает руками снег и легонько бросает его, попав Софии в руку.

– Быстро отошли от нее! – кричу я.

Обиженной или побитой София не выглядит, но мои руки сжимаются в кулаки. Приблизившись, я вижу, что передо мной даже не подростки, им, наверное, самое большее, лет одиннадцать-двенадцать. Трое застенчивых пареньков и девчонка. Выполняют чью-то грязную работу? Я подхожу еще ближе, не останавливаясь, пока они не видят, кто перед ними.

– Кто вас подослал? Кто велел вам увести ее?

Самый высокий паренек кривит губы:

– Ты, блин, о чем?

– Что вы здесь делаете?

– Это общественное место. У нас столько же прав тут находиться, сколько и у тебя.

– Вот только не рядом с моей дочерью.

София стоит, потупив взор. Я приподнимаю ее подбородок, чтобы видеть лицо. Она знает, что виновата, и вырывается.

– А откуда нам известно, что она твоя дочь? – спрашивает девчонка. В ее голосе звучит насмешка, но остальные понимают, что к чему.

– Она не очень на тебя похожа.

– Ага, может, ты ее похитил.

– Педофил!

– София, мы идем домой. – Я беру дочь за руку, но она вырывается. Пожалуйста, София, не сейчас.

– Она не хочет!

– Похититель!

– Педофил!

Я протягиваю ей слона, и София утыкается лицом в его мокрую шкурку. Потом достаю удостоверение и раскрываю его.

– Я сержант уголовной полиции Холбрук. Это моя дочь. А теперь валите отсюда.

Они бегут в сторону микрорайона, негромко крикнув: «Чмошник!» – оказавшись на безопасном от меня расстоянии.

Я смотрю на дочь, сердце у меня колотится, стараясь успокоиться настолько, чтобы я ее не пугал.

– Зачем ты это сделала?

– Здесь снег лучше.

– Я подумал, что тебя кто-то украл. – На глаза у меня наворачиваются слезы. Я опускаюсь на колени, брюки мгновенно промокают от снега, я протягиваю к ней руки. – Иди ко мне, дорогая.

Когда София еще только начинала ходить, дети всех наших друзей преодолевали страх разлуки, в то время как мы боролись с обратным явлением. Приятели Софии плакали, когда их оставляли в садике, или цеплялись за родителей вместо того, чтобы обследовать детский центр.

– Она такая уверенная, – говорили взрослые, восхищаясь тем, как София ковыляла, не обращая ни на что внимания. – Ей бы быть прилипчивой после того, что она пережила.