Клэр Ломбардо – Наши лучшие дни (страница 26)

Грейс подавила всхлип:

– У меня все хорошо, папа. Просто я устала. Немного.

Ровесницы Грейс ложатся спать в нормальное время. Сама Грейс пьет вино прямо в постели и отключается под «Сплетницу» – подростковый сериал, между прочим.

И главное: ровесницы Грейс едва ли настолько сильно тоскуют по своим родителям. Грейс же буквально видит сейчас папу: он в кухне, за барной стойкой, пьет чуть теплый кофе, а свободной рукой треплет Лумиса по холке. Вот это Грейс особенно пугает. Нигде и ни с кем ей не было так же комфортно, легко, хорошо, как с родителями, со своей семьей. Казалось, что никто и никогда не взглянет на Грейс с нежным восторгом, как мама, и не ощутит за нее тайной, горячей, болезненной гордости, как папа. Что она обречена вызывать в посторонних одно только разочарование.

Ей ужасно хотелось не по телефону с папой говорить, а рядом с ним находиться. Как сразу после рождения, когда Грейс угрелась на отцовской груди, когда они были одни, потому что мама лежала без сознания, кровотечение у нее все не останавливалось, она балансировала между жизнью и смертью. Грейс и прежде с трепетом представляла эту сцену, но сейчас видела все глазами отца. Что чувствует мужчина, отец семейства, когда его отсылают от умирающей жены в пустую больничную палату, когда вся ответственность за новорожденную дочь ложится на его плечи?

Почти пять лет назад папа ей, первокурснице, помогал обустроиться в общежитии. Пыхтя над сборкой икейской мебели под повторяющееся «спасибо», он тогда бросил:

– Пустяки, Грейси. Этот пункт у меня в отцовском контракте прописан.

Вот бы и сейчас озадачить папу чем-нибудь столь же конкретным. И поблагодарить за конкретное. Вот бы снова сделаться объектом чьей-нибудь ответственности. Но должна же хоть одна из дочерей вызывать родительскую гордость. Папа и мама Грейс этого заслуживают. Другое дело, что с младшим ребенком всегда так: уровень планки, которую для него устанавливают, напрямую зависит от поведения детей старших. Если младший просто не переступает границ, в свое время нарушенных старшими, ему очки засчитываются уже за одно это. Грейс границ не переступала. Ну а если родителям откроются масштабы содеянного ею? Как папа и мама будут уязвлены – вообразить страшно! Нет, Грейс пока будет помалкивать. Ей нужно время. Она найдет выход из ситуации – максимально безболезненный. И уж тогда облегчит совесть.

– Извини, папа, мне надо работать.

– Ну с Богом, Гусенок.

Через два дня курьером службы «Федэкс» прямо к порогу Грейс был доставлен конверт. Внутри оказались пять новеньких, хрустких двадцаток и стикер из маминого магазина «Мэллориз» с коротеньким текстом: «Гусенок, устрой себе шикарный ужин. Успехов в работе. Мы тебя любим. Папа и мама».

Почерк был папин. Грейс проплакала сорок пять минут.

Информации по теме «древесные болезни» в интернете обнаружилось на удивление много. С некоторых пор Дэвид, проводив Мэрилин на работу, усаживался на террасе – чашка кофе, лэптоп на стареньком столике, пес у ног – и начинал изыскания. Сайт за сайтом: корневая нематода, защита растений от фитофторы, борьба со слизнями. Мэрилин же сказала: подумай, что тебе интересно. И чем, спрашивается, садоводство – не хобби? Дэвид чувствовал душевный подъем, как раньше, когда ставил диагноз, выяснял природу поражения, перебирая варианты: васкулярное, инфекционное, токсическое, аутоиммунное… Из головы не шла Грейси – очень потерянный у нее был нынче голос, но Дэвид знал, как Мэрилин отреагирует на его тревогу. Нам, скажет Мэрилин, хватит уже квохтать над Грейси, пора младшенькой приступить к поискам собственного жизненного пути. Мысленно прослушав аргументы жены, Дэвид не без усилия переключился на анализ готовых фактов. В этом году листья на дереве гинкго не спешили распускаться; когда наконец проклюнулись, то были какие-то мелкие, жалкие. Дэвид начал собирать образцы, складывать на кухонном подоконнике. С вызовом специалиста тянул. Пафосу много, буржуазностью отдает: вот, мол, у нас денег куры не клюют, можем себе позволить. Нет, Дэвиду хотелось самому разгадать загадку дерева гинкго.

Если гинкго умирает от естественных причин (в числе которых, возможно, мерзкие слизни, этот бич Среднего Запада, или нехарактерно холодная зима) – Дэвид против природы не пойдет. В конце концов, дерево было старым еще сорок лет назад, когда они с Мэрилин только строили отношения. Может, срок ему вышел. Когда сидишь на пенсии, поневоле философствовать начинаешь, природные процессы на себя примерять, находить, что они – в самую пору. Конечно, Дэвид не желает смерти дереву гинкго, но, раз уж так суждено, готов смириться. Ну да, он, имея досуга с избытком, листает книжки Мэрилин, это ньюэйджистское[42] чтиво. У него тоже есть представление об осознанном мышлении.

Ствол дерева гинкго оказался слишком гладким – по нему не вскарабкаешься. Дэвид приставил к стволу лестницу. Чувствовал себя молодым и ловким. О, это подзабытое ощущение, что все тебе по силам! Вот так же, играючи, Дэвид крепил к гаражной крыше хеллоуинские гирлянды, сделанные Мэрилин, а сама она глядела на него с восторгом и, если девочек не было поблизости, отпускала замечания вроде: «С этого ракурса твой зад очень недурен».

Он продолжил подъем, удерживая секатор под мышкой, добрался до крепкой с виду ветки, оседлал ее. Несколько секунд отдохнуть. Обозреть двор с высоты пятнадцати футов.

Лабрадор Лумис бегал внизу – взад-вперед, взад-вперед. Дэвид сорвал лист и рассматривал его с повышенным вниманием, вертел так и этак. Окраска неравномерная – пол-листа зеленого цвета, пол-листа имеет нездоровую белесость, и с обеих сторон гадкие черные точки. Поодаль, на дубу, стучал дятел. Дэвид потер плечо – оно ныло, тягучей болью пыталось внушить ему, что чрезмерный энтузиазм при садовых работах в его возрасте чреват. Дэвид прислонился к стволу, вздохнул.

Дурацкая все-таки теория – осознанное мышление. Дэвид был продуктом эпохи совсем других ценностей. Его приучили: нужно всего самому добиваться, работа придает жизни смысл, форму, содержание. Упорядочивает жизнь, словом. Он сам себя сделал, а для чего? Чтобы в шестьдесят четыре, будучи врачом с многолетней практикой, лазать по деревьям, как мальчишка? Чтобы занимать разум пакостью вроде слизней и плесени? Несправедливо, нечестно так резко лишать человека привычного статуса, будто пинком под зад из жизни выбили. Должна быть некая промежуточная стадия, перегон, если хотите, между полной занятостью в больнице и торчанием на сайте DiagnoseYourDecidua.com. Дэвид отправил веб-мастеру электронное письмо (прицепляя к своей фамилии ничем не обоснованное «Д. М.» – «доктор медицины», испытывал скромную гордость), в котором указал на очевидную лингвистическую ошибку: decidua, мол, ничего общего не имеет с deciduous, ибо означает децидуальную оболочку матки, вместе с плацентой выходящую из женского организма после родов. Думал озадачить создателей веб-сайта. Объяснил – терпеливо, доходчиво, свысока – насчет латинского decid («отрезать») или decidere («сбросить»): второе годится, пусть и с натяжкой, для описания обоих процессов – листопада и отпадения эндометрия, сформировавшегося во время беременности.

Пока печатал – гордился собой, но уже через двадцать минут гордость трансформировалась в стыд. Еще бы: не далее как в прошлом году Дэвид принимал роды, имея непосредственный контакт с децидуальной оболочкой, теперь же натаскивает в латыни анонимного дендролога, который не иначе в магазине «Все по одной цене» работает.

Словом, полная чушь это «осознанное мышление». Дом с фасада облупился, Дэвиду хочется покраской заняться, а Мэрилин уперлась: нет, и все тут. Людей наймем, пусть они и красят. Пожалуй, надо вновь поднять вопрос о покраске. Напомнить Мэрилин, что он взрослый мужчина, в недавнем прошлом человек уважаемый. И вообще, не его ли повадки она любовно и восторженно называла кошачьими (пусть имелась в виду спальня – никто не станет спорить, что Дэвид сохранил отличную координацию движений). «Понимаю, звучит банально, – скажет нынче Дэвид, – но у меня ощущение, будто я оставлен на обочине жизни».

Внезапно закружилась голова. Прошло почти сразу, но боковым зрением Дэвид заметил что-то золотисто-желтое. Восковые диски, похожие на раковины моллюсков. Вон там, повыше его головы, их целая россыпь. Дэвида передернуло. Тварей вроде кораллов и актиний – ноздреватых, губчатых, пористых, с присосками и щупальцами, с ответвлениями, растущими, как раковые опухоли, – он боялся до дрожи, не в пример дочерям, которые обожали ходить в Чикагский океанариум, где неизменно застывали в восхищении перед всякой придонной мерзостью.

– Твою мать! – выдохнул Дэвид.

– Милый!

Он вздрогнул, чуть не потеряв равновесие. Обеими руками вцепился в сук, на котором сидел.

– Господи!

Внизу, запрокинув голову, щурясь на солнце, стояла Мэрилин. Рука ее взметнулась, прижалась к сердцу.

– Ой, прости, пожалуйста!

– Погибели моей хочешь, малыш?

– Дорогой, какая же я непредусмотрительная! Почему мне даже в голову не пришло, что ты можешь испугаться?

Мигом вернулось раздражение.

– Я не испугался. Просто я не знал, что ты уже дома.

Мэрилин молчала. Дэвид догадался: решает, спустить его резкость на тормозах или устроить перепалку.