Клэр Ломбардо – Наши лучшие дни (страница 28)

Джона пожал плечами – на сей раз не безразлично, а уклончиво. Вайолет решила не давить. Она позднее с Венди поговорит.

– Ну а в целом как ты? С Венди ладишь?

Оживился он при упоминании о ее сестре или Вайолет только показалось?

– Да. Венди – она потрясающая.

И что Вайолет чувствовать – удовлетворение или ревность?

– Рада слышать. Не зря я надеялась, что вы подружитесь.

Она и правда надеялась? Поди разберись.

Бариста, плут, долил-таки молока в капучино.

– В отличие от Венди я не всегда… гм… под рукой, – заговорила Вайолет. – Но это потому, что у меня двое маленьких сыновей. Выходит, я работаю, причем на полной занятости. – Она попыталась вымучить смешок. – Как бы то ни было, я хочу, чтобы ты обращался ко мне во всех случаях. Захочешь спросить о чем-нибудь или если тебе что-то понадобится – пожалуйста, не стесняйся.

– Расскажите о моем отце.

У Вайолет сердце упало. Рухнуло, как оборвавшаяся кабина лифта. Всплыла в памяти лекция из колледжского курса – о поэтике Аристотеля, о том, что события бывают одновременно неожиданными и неизбежными. Именно вопроса об отце Вайолет страшилась – и вот пожалуйста, Джона его задал, причем с полным на то правом. Так почему же Вайолет сдерживает порыв прямо здесь, в сетевой кофейне района Голд-Кост, влепить своему сыну пощечину? Впрочем, как раз это желание ее удивлять не должно бы.

Наверно, вид у Вайолет был жалкий, потому что Джона снова потряс ее – теперь уже тем фактом, что пошел на попятную:

– Я просто имел в виду… ну… если вам неудобно, то…

– Не то чтобы неудобно, а скорее это разговор для другого случая. – Почему бы теперь не спросить: «Найдется полчасика в две тыщи девяносто четвертом году?» – Это все… довольно сложно.

Джона продолжал таращиться. Выражение его лица ничуть не изменилось, глаза того оттенка синего, в какой красят почтовые ящики, глядели не мигая.

– По-моему, сейчас нам обоим следует все силы бросить на то, чтобы притереться друг к другу. В ближайшее время я не собираюсь говорить о твоем отце. В будущем мы вернемся к этой теме, а пока я не готова.

Джона вдруг выдохнул. Выражение «камень с души» задержалось на его лице от силы на миг, но Вайолет этого было достаточно. Мысленно она уже корила себя: слова выбирать надо, зачем она обнадежила Джону обещанием стабильности, о которой молила ее Ханна? Неудивительно, что он зацепился за это «в будущем», – отсюда и вздох облегчения.

Неужели этот юноша за столиком напротив имеет прямое отношение к ребенку, что когда-то был ей единственным союзником? Неужели это благодаря ему Вайолет, пусть ненадолго, поверила в благосклонность к себе вселенной? Это ему – самому близкому существу, результату опрометчивого поступка, крошечному своему конфиденту – Вайолет нашептывала по ночам, держа ладони на животе, примерно следующее: «Все думают, я знаю, что делаю, а я запуталась, мне только одно теперь понятно: вселенная всегда такие ловушки расставляет людям собранным, целеустремленным. Так-то, малыш. Про человека думают: ну, этот и сам справится, он самодостаточен, а на самом деле полностью самодостаточных не бывает, и я вот тоже много в чем нуждаюсь. Спасибо, что выслушал. Завтра приналягу на протеины». С ужасом Вайолет почувствовала: в глазах щиплет, значит, слезы близко.

– Так и думала, что еще застану вас двоих.

Никогда Вайолет до такой степени не радовалась появлению Венди.

– Проклятая жара. На улице как в сауне, – прокомментировала Венди, усевшись между Вайолет и Джоной. – Заседание мы быстренько свернули. Оказалось, «Круг Гранд Кюве» всем нравится больше, чем «Дом Периньон»[45] девяносто восьмого года. Ой, кажется, я вам помешала.

– Ничуть, – возразила Вайолет. Венди вторглась, но вторжение ее благословенно, как эффект от зелья: знаешь, что ядовитое, но зато смягчает боль. – Мы обсуждали джиу-джитсу.

– Надо говорить «дзюдзюцу». Ударение на второй слог.

Спелись, с досадой подумала Вайолет.

– Ну да, я записала Джону в секцию крав-мага. В моем фитнес-клубе инструктор – супер. А Джона – он способный. Прирожденный гимнаст. И вообще, крав-мага – это круто. Расслабиться не дает. Полную боеготовность подразумевает в каждый момент жизни. Учит обращать агрессию на обидчика. И потом, сами упражнения. Ну-ка, Джона, покажи ей свои трицепсы.

К счастью, Джона, как и Вайолет, счел предложение неприличным. Венди и впрямь выставила себя гибридом сценической мамочки и миссис Робинсон[46].

– Я и сама подумываю, не перейти ли на крав-мага, – сказала Венди. – Барре-фитнес – он для заторможенных.

– Это что-то новенькое, – бросила Вайолет.

– Определенно, я вам помешала.

– Да нет же.

Через час надо забирать Уотта – он в спортивном лагере. Эли наверняка на седьмом небе – играет в «Саймон велит»[47] с Каролиной, приходящей няней (предполагалось, что нужда в няне не возникнет, поскольку мамочка между Эли и карьерой выбрала Эли). Мэтт сегодня утром поцеловал Вайолет, но как-то отстраненно, даже небрежно. А ее раздавленная личным горем сестра благополучно вовлекла Джону в вид единоборств (пусть и сомнительный) только потому, что просто не знает, куда время девать. Что ж, логично; нет, неожиданно и неизбежно – ибо Джона «всплыл» именно стараниями Венди. Вот пусть она о нем и хлопочет.

– Так приятно с тобой пообщаться, – вымучила Вайолет. Кажется, за четверть часа она израсходовала эмоциональной энергии больше, чем за последние десять лет. Вот они, ее сестра и мальчик, которого Вайолет все еще не может, как ни старается, даже мысленно назвать сыном, сидят рядышком. Глядя на них, игнорируя тревожные звоночки, которые при Венди всегда звенели громче, Вайолет заставила себя порадоваться, что эти двое нашли общий язык. Вайолет допила капучино. Проклятое молоко! Теперь до вечера кол в горле гарантирован. – То есть с вами обоими.

1978–1979

Вайолет родилась за четыре дня до Дня благодарения, и первым, что пришло Дэвиду на ум, было эгоистичное «слава Богу». Конечно, за то, что девочка крепенькая, здоровенькая, но еще и за то, что теперь есть отмазка от ежегодной обязательной поездки в Олбени-Парк. Отец отмечал этот праздник по раз и навсегда установленной схеме – сколько Дэвид себя помнил, на День благодарения у них были индейка, бурбон и футбол на двоих во дворике. Мэрилин отчасти оживляла унылый ритуал, но настоящего веселья или хотя бы душевности не удавалось создать даже ей. При каждой встрече с отцом Дэвид дополнительно укреплялся во мнении, что новая его жизнь куда лучше прежней. Пусть в ней мало покоя и полно мелких неурядиц, зато есть главное – теплота. В отцовском доме одинокое детство представлялось взрослому Дэвиду еще более одиноким. Хотелось поскорее уехать. Он позвонил отцу прямо из больницы, и тот после ряда стандартных вопросов уточнил с утвердительной интонацией:

– Так в четверг я вас жду.

Дэвид опешил. Мэрилин, вымотанная родами, то погружалась в беспокойный сон, то вздрагивала и открывала глаза.

– Не думаю, что мы сможем приехать. Мэрилин так быстро не оправится. И потом, с двумя малышками… это слишком хлопотно.

Мэрилин в очередной раз очнулась, прижала к себе новорожденную, одними губами спросила мужа: «О чем разговор?»

– Жаль, что ты раньше не предупредил, – сухо произнес отец.

– Мы ведь не знали точно, когда начнутся роды. Тут не угадаешь.

Почему приходится объясняться? Будто он, Дэвид, только что получивший на руки вторую дочь, опытнее собственного отца!

– Дай я с ним поговорю, – шепнула Мэрилин, потянувшись к телефону, и Дэвид не без колебаний передал ей трубку. – Рич, здравствуйте. – Она улыбнулась, как если бы свекор мог ее видеть. Симпатизировала ему. Еще после знакомства сказала: «Славный у тебя отец. Сразу ясно – добрая душа». – Как себя чувствую? Хорошо, Рич. Отлично. На седьмом небе. Малышка – вылитый Дэвид. – Тут она взглянула на Дэвида и подмигнула. – Нет, Рич, не в этом году. Нынешний День благодарения пройдет без меня. Я буду с маленькой. А к вам в гости приедут Дэвид и Венди. Тоже неплохо, да?

Дэвид окаменел. Вскинул руки к телефонной трубке, глазами выразил «Какого дьявола?». Ему достался сердитый взгляд.

– Оба ждут не дождутся, Рич. Я тоже хотела бы приехать, но… – Мэрилин помолчала, слушая. – Совершенно верно. Жизнь вносит свои коррективы.

– Господи, зачем? Зачем ты это сделала? – спросил Дэвид, когда она повесила трубку. Постарался, чтобы вышло не слишком зло, – как-никак, Мэрилин только что ему дочь родила.

С нарочитой тщательностью она стала поправлять детское одеяльце, затем взяла малышку на руки, поддерживая ладонью крошечную головку. Идиллический туман, гормональный всплеск – словом, пограничное состояние, вызванное процессом родов, вызвавшее любовь ко всему сущему, – вот что она переживала. Рядом с ней, по контрасту с ее лучистой радостью, Дэвид чувствовал себя ребенком – упрямым и черствым.

– Милый, всего-то один день. Тебе ничего не стоит, а отца осчастливишь.

– Мэрилин, ты только что родила, – бросил Дэвид. Умнее ничего не мог придумать.

– Неужели? А я-то думаю, откуда эта малюточка! – Она улыбнулась ему, перевела взгляд на Вайолет. – Съездишь на денек и вернешься, не развалишься. Не хочешь ради собственного отца – сделай это ради меня.

И он сделал это ради нее. Через четыре дня поехал на машине в Чикаго. Венди, прежде не слишком ласковая, после рождения сестренки буквально висла на Дэвиде. В отцовской гостиной в Олбени-Парк мордашку прятала у него под подбородком.