Клэр Ломбардо – Наши лучшие дни (страница 14)

– ТАМ пускай будет что угодно. А ЗДЕСЬ у нас… – Ладонь продолжила движение вниз. – Наблюдается устойчивый рост.

Дэвид до сих пор не привык, что Мэрилин прочно вошла в его жизнь. Что запах ее затылка (цитрусовый шампунь и свежий пот, это свидетельство восхитительной телесности) можно вызвать, наколдовать, просто закрыв глаза. Дэвид ловил себя на том, что мысленно рассказывает об их первой встрече («Вы не поверите – на лестнице ее нашел»). Интонации шутливые, а для кого рассказ, неизвестно – то ли для приятелей, то ли для детей, их с Мэрилин детей. Опережающие фантазии, обрывал себя Дэвид. Всему свое время. Между ними еще даже близости не случилось. Тепло ее тела, прильнувшего к его телу, до сих пор шокировало.

– Успокойся. Ради Господа Бога, – сказала Мэрилин.

В доме ее отца горела единственная лампочка над кухонной раковиной. Мэрилин внезапно дернулась, оперлась на левый локоть, извлекла из-под бока и предъявила Дэвиду засохшую головку расторопши.

– Дикарка моя, – прошептал Дэвид, хотя на самом деле его напрягала склонность Мэрилин к выходкам вроде ночевок под открытым небом. Что это, если не скрытый эксгибиционизм?

– Отец из дому не выйдет, не думай, – заверила Мэрилин.

– Отрицание последствий делает их более вероятными.

– А кто это у нас так крепко с логикой дружит? – (Волоски на груди зашевелились от ее дыхания.) – Нет, правда. Если бы ты и впрямь опасался, ты бы рубашку не снял.

– Вообще-то рубашку с меня ты сняла.

– Великомученик мой. – И тише, мягче, беря его за руку, ложась навзничь: – Иди ко мне. Согрей меня.

Отношения с Мэрилин застигли Дэвида, будто летний ливень в чистом поле. А с ливнями ведь как? Если дома нахлобучка не грозит – где умудрился так вымокнуть, стервец? – значит, потоки небесные – сплошное блаженство. Дэвиду хотелось раствориться в голосе Мэрилин. Он начинал догадываться: у него не просто появилась женщина, о нет; он заключил пакетное соглашение. В комплекте – целый товарняк, вагоны, полные ее любви, ее же надменности, ее ожиданий. В полной мере масштабов происходящего он так и не осознал, намеки на просветление возникли только через год. А пока, лежа рядом с Мэрилин на голой земле, под деревом гинкго, Дэвид чувствовал: ничего ему больше не надо.

Дэвид неуклюже навис над ней. Она приподнялась, поцеловала его в губы:

– Не бойся – не раздавишь.

На языке у Дэвида вертелось: «Откуда такая уверенность?» Он даже рот раскрыл, но тут вспомнил, что знает откуда. Спросить об этом – будто носом ткнуть Мэрилин в ее опытность, а заодно и в свою неопытность. Дэвиду это не нужно, тем более сейчас, когда Мэрилин склоняет его к физической близости. Он все еще не решался полностью перенести вес на ее хрупкое тело.

– Так не тяжело?

– Нет, очень хорошо. – Мэрилин повторила поцелуй, обвила его бедра ногами. – А тебе как? Нравится?

Чего она ждет? Следует ли Дэвиду продолжить раздеваться? Или надо сначала ее раздеть? У них что – так и случится, прямо на земле, под деревом? Впрочем, Мэрилин, кажется, не думает о каких-то там дальнейших Дэвидовых шагах. Мэрилин поглощена настоящим, которое – этого нельзя не признать – прекрасно. Жар ее груди, по-кошачьи узкий шершавый язычок, почти распутное скрещенье ног, толчки подвздошных косточек… Мэрилин не отпускала руку Дэвида, вела уверенно – все ниже, ниже. Юбка задрана, колготки спущены до лодыжек, трусики влажные, под тканью – неожиданная гладкость.

– Мне… как мне теперь?..

Нелепо, что нельзя остановиться, спросить. Такой ситуации Дэвид и боялся. Был почти уверен: когда ЭТО начнется, инстинкт его подведет. Он смутится, отпрянет, выдаст себя, разбудит в женщине материнскую жалость, вынудит устроить экскурсию, словно по музею. («Нащупал? Это и есть клитор».) Дэвида бросило в жар. Что, вот что ему с собственной жизнью делать, если он потеряет Мэрилин?

– Очнись! – Мэрилин прижала его ладонь к своему лобку, усилила хватку пальцев и вдруг отпустила: дескать, дальше сам. Так ребенка в детском саду оставляют. – У тебя отлично получается. Моя судьба в твоих руках. – Она потерлась о его ладонь. – Чуть побыстрее, если не возражаешь.

Дэвид ускорился, дыхание Мэрилин – тоже. Он снова открыл рот – хотел вслух поинтересоваться насчет прогресса. Передумал. Доверился чутью. По всем признакам, Мэрилин получает удовольствие. Более того – близка к экстазу. Голову склонила набок, видна ее напряженная гортань. Глаза прикрыты, улыбка легкая, как бабочка. Дэвид потянулся губами к ее рту, она стиснула его ягодицы и начала постанывать.

– Вот так. Так. Я уже почти… Давай-ка снимем с тебя… – Ее пальцы произвели мгновенную манипуляцию с его ширинкой. – На спину ложись. Я буду сверху.

Позднее он понял: Мэрилин избавила его от дальнейшей нловкости, выбрала позу, в которой мужчина практически не рискует обнаружить свою неопытность. Она его оседлала – и улыбнулась. На миг щелки ее глаз сверкнули совершенно по-волчьи.

– Так нормально? – спросила Мэрилин.

Он кивнул, и она почти легла на него, и ее вес уже не казался птичьим – Дэвид ощущал, сколь мускулисты внутренние стороны ее бедер, повиновался ее уверенным рывкам. Мэрилин приникла губами к его груди, затем к кадыку.

Не только Мэрилин, но даже Дэвид, с его недавней нервозной бдительностью, совершенно проигнорировал характерный скрип задней двери, не обратил внимания на тяжелые шаги по стертым деревянным ступеням, на хруст инея под подошвами.

– Вот дерьмо! Какого дьявола?!

Мэрилин вскрикнула и плотнее прижалась к Дэвиду, нечаянно надавив на мошонку.

– Папа… Это не то, что тебе показа…

– Слышу – копошатся. Подумал: зверюга во дворе, черт бы ее побрал! Видела бы тебя твоя мать! Что это за тип?

– Здравствуйте, сэр! – Дэвид завозился с ширинкой, краем глаза успев отметить, до чего жалко выглядит Мэрилин, натягивающая колготки. – Меня зовут Дэвид, сэр. – Он не без труда поднялся. – Дэвид Соренсон, сэр.

– Он не военнослужащий. Не обязательно так с ним говорить, – вмешалась Мэрилин.

– В моем же собственном доме, – бормотал отец Мэрилин, приближаясь. (Дэвид понял: он пьян. Мэрилин обмолвилась как-то, что после маминой смерти отец стал пить больше и чаще, но Дэвид почему-то все равно оказался не подготовлен.) – На моем же собственном растреклятом газоне вздумал мою же родную дочь поиметь, точно какой-нибудь…

– Папа! – Мэрилин отчаялась справиться с колготками, перехватила отцовскую руку. – Папа, мне уже двадцать. Все в порядке. Давай утром поговорим, ладно?

К удивлению Дэвида, мистер Коннолли не пытался продолжить разборку. Мэрилин уже поднималась с ним на крыльцо. Правда, он ворчал насчет «паршивца макаронника», но в дом себя ввести позволил.

– Утром поговорим, – повторила Мэрилин, на сей раз громче, определенно для Дэвида. Поймала его взгляд, мотнула головой – дескать, вон тропа, она дом огибает, по ней и сваливай.

Всю обратную дорогу в Олбени-Парк, где Дэвид жил с отцом, его одолевали мысли. Нет, он думал не о первом в своей жизни сексе и не о том факте, что влюбленность в женщину, которой досталась его девственность, к половому акту никакого отношения не имеет. Даже то обстоятельство, что отец возлюбленной ошибочно принял Дэвида за итальянца, забылось почти сразу. Перед его мысленным взором стояло лицо Мэрилин, уводящей мистера Коннолли. Дэвид все еще слышал странные нотки в ее голосе, этот налет фальши – тонкий, однако не позволяющий судить об отношениях отца и дочери так, как Дэвид судил еще накануне. Разве такой у Мэрилин голос, когда она с ним, с Дэвидом? Где дерзость, где фирменная бесшабашность? Только теперь он понял: зря обольщался, будто понимает Мэрилин, будто вообще можно до конца понять другого человека. Да он представления не имеет (никогда не имел) о жизни Мэрилин, о том, через что она проходит – день за днем, день за днем.

О том, что Дэвид принят, стало известно в пятницу. Коннолли-старший выходные проводил за городом, и Дэвид, явившись к Мэрилин на Фэйр-Окс отметить свою первую должность, остался ночевать. Выслушав новость – Дэвида берут работать в госпиталь при Айовском университете, он будет жить в Айова-Сити, – Мэрилин задвинула черные мысли о расставании и стащила из отцовской заначки «Вдову Клико» – не охлажденную, ну да ладно.

Дэвид уезжает. Не на край света, но достаточно далеко. У Мэрилин в пределах досягаемости теперь ни единой родной души не будет. Они уже на первом свидании разоткровенничались, поведали друг другу о своем полусиротстве: Дэвид потерял маму в пять лет (причина – лимфома); мама Мэрилин умерла, когда ей было пятнадцать, – от острой печеночной недостаточности.

– Мне все время казалось, что я несу ответственность за счастье родителей, – произнесла Мэрилин и сама удивилась, как это она в одну фразу вложила все противоречия собственного происхождения.

Дэвид слушал очень внимательно.

– Не в смысле, что я причина их счастья, а наоборот – будто оно от меня зависит. И знаешь, я до последнего времени не понимала, что это ненормально.

Дэвид пожал плечами:

– А кто вообще их устанавливает, эти границы нормальности?

– Не удивительно ли, что мы двое… – (И она, и Дэвид так и засветились от этого «мы двое».) – Тащим одинаковый эмоциональный багаж? – Она поцеловала его впервые за вечер и добавила: – Сегодня – самое печальное в моей жизни свидание.