Клэр Фуллер – Зыбкая почва (страница 51)

— Кроме того, должна вам сообщить, — продолжила Алиша, — что ему предъявлены обвинения в нанесении тяжких телесных повреждений и незаконном владении огнестрельным оружием, и в этом он тоже признал себя виновным.

— Не в покушении на убийство? — спросила Бриджет, но Джини остановила ее, положив ей руку на плечо.

— Мы не думаем, что он отправился к трейлеру с намерением совершить убийство.

— Но как же…

— А поскольку он признал себя виновным, — продолжала Алиша, обретя наконец уверенность, — мы заключили соглашение о признании вины. Судья уже вынес приговор.

— Уже? Как? — поразилась Бриджет. Ей пришлось проглотить чай, прежде чем выпалить эти слова.

Взглянув на Джулиуса, Джини поняла, что он потерял нить разговора. Для него они говорили слишком быстро и тихо, обсуждая слишком много неизвестных ему подробностей. Придется потом ему все пересказать.

— Тома приговорили к восьми годам заключения.

— Восемь лет! — Бриджет резко опустила кружку на стол, и чай выплеснулся на столешницу. — Всего восемь лет! Ничего себе! Вы только посмотрите, что он сделал с этим человеком! — Она указала на Джулиуса.

Джулиус снова качнул головой и что-то пробормотал; Алиша покосилась на него и быстро перевела взгляд на свою кружку.

— Мне жаль, — произнесла она.

— Перестань, Бриджет, — тихо попросила Джини. Ей требовалось время, чтобы осознать услышанное.

— Он выйдет через пять лет, а то и через четыре года, если будет хорошо себя вести. И разве Джини с Джулиусом будут в безопасности в этой глуши? Несчастные восемь лет! — Бриджет покачала головой.

После визита Алиши Капур Бриджет несколько раз заговаривала с Джини о Томе и его приговоре и убеждала ее принять предложение соцработника, который рекомендовал Джини и Джулиусу встретиться с Томом, называя это восстановительным правосудием[27].

Но Джини решила, что Том больше не имеет права занимать ее мысли, и отказалась обсуждать эту тему. Она чувствовала, что время для встречи с ним либо еще не пришло, либо уже упущено.

Стоя на старой кухне, Шафран сказала:

— Я захватила с собой пару книг Энджел. Подумала, может, вы попробуете ей почитать. Надо же, какая погода. Просто не верится, правда? — Она прошла на новую кухню и наполнила стакан водой.

Джини поставила на стол поднос и взяла жестянку с пуговицами, купленную на местной гаражной распродаже. Она положила на стул подушку и усадила на нее Энджел, а кресло Джулиуса повернула так, чтобы он мог видеть их. Шафран на кухне продолжала что-то говорить, но Энджел в это время высыпала пуговицы на поднос.

— Что-что? — переспросила Джини.

Она наслаждалась шумом и суетой, которые приносили с собой Шафран и Энджел. Ей нравилось придумывать развлечения для девочки, нравилось наводить порядок после их ухода, так же как нравилась наступающая потом тишина.

Энджел перебирала пуговицы, брала их одну за другой, играя в то, как они знакомятся, называя друг другу свои имена писклявыми голосами. Шафран встала в дверном проеме, держа в руках письмо из распечатанного белого конверта. Обычно именно Шафран читала вслух письма, адресованные Джини — с информацией из больницы, с назначениями врачей для нее и Джулиуса. Но Джини знала, что это письмо не из Национальной службы здравоохранения, и знала, что ей следовало выбросить его, прежде чем Шафран вскроет конверт.

— Странно, — сказала Шафран, не переставая читать. — Это письмо из Главного регистрационного бюро в Саутпорте.

— Вы не поставите чайник? — попросила Джини, наклонившись к столу и перемешивая пуговицы на подносе.

— Нет! — возмутилась Энджел, защищая свое богатство.

Джини выпрямилась.

— По-моему, это по поводу вашей мамы. Тут написано — Дороти Сидер. — Шафран нахмурилась, перечитала какую-то фразу и подняла глаза. — Кажется, им нужен отрывной талон свидетельства о захоронении или о кремации. Его им так и не переслали — ни сотрудники похоронного бюро, ни крематорий. И они, судя по всему, не знают, кто этим занимался. — Шафран протянула ей письмо.

— Они уже в третий раз присылают такое. Видимо, какая-то ошибка. — Джини подошла к Шафран и взглянула на листок. Хотя Шафран учила ее читать, сердце Джини билось так сильно, что она была не в состоянии прочесть даже самые простые слова. — И что тут написано насчет того, что они собираются делать? — Она постаралась, чтобы вопрос прозвучал безразлично.

Шафран пробежала глазами по нижним строчкам.

— По-моему… ничего, — ответила она. — Сформулировано так, словно они решили сдаться.

— Надеюсь, — откликнулась Джини. — Пустая трата времени для всех.

Она взяла письмо из рук Шафран, отнесла его на новую кухню, сложила и сунула на дно горшка с овощными очистками, предназначенными для компоста.

Шафран с Энджел стояли у коттеджа, придерживая Мод за ошейник.

— Вы ведь будете ехать осторожно, правда? — сказала Шафран, когда Джини оседлала велосипед, по дешевке купленный у Кейт Гилл, которой на день рождения муж подарил новый.

Подержанный велосипед Кейт был гораздо лучше того, что когда-то принадлежал Дот.

— Я вернусь часа через полтора, не позже, — пообещала Джини.

— Спокойно занимайтесь своими делами.

Шафран осталась в коттедже, а Джини уехала. Было невероятно жарко, но хотя Джини хотелось, чтобы встречный воздух обдувал ее, она все же не разгонялась. Ей как никогда надо было беречь сердце: она боялась даже представить, что произойдет с братом в случае ее смерти. Из отделения интенсивной нейротерапии Джулиуса перевели в отделение реабилитации, где он провел около года. Алистер дважды в неделю возил туда Джини, чтобы она могла навестить его и узнать, как идут дела. Джулиус учился передвигаться с ходунками, самостоятельно есть, пользоваться туалетом. Но когда его выписали, ему пришлось провести некоторое время в стационаре для пациентов с тяжелой инвалидностью: в дурно пахнущем, обшарпанном заведении, где отчаянно не хватало сотрудников и где его настроение колебалось между озлобленностью и депрессией. Только потом он смог вернуться домой.

Джини сидела на мягком стуле в приемной амбулатории и ждала, когда из динамика раздастся ее имя. Бриджет сегодня не работала. Перед выходом из дома Джини подкрасила губы красноватой помадой, которая, должно быть, осталась после Дот, закатившись в глубину ящика комода. Потерев губы друг о друга, Джини почувствовала, какие они липкие, и выпрямилась, приободренная этим ощущением, хотя оно и казалось ей нелепым. Когда она вошла в кабинет, доктор Холлоуэй поднялся из-за стола, пожал ей руку и пригласил присесть. За окном тесного кабинета сияло солнце, отражаясь в лобовых стеклах машин на стоянке. Доктор Холлоуэй начал с неизбежного вступления: сказал, как хорошо Джулиус устроился в коттедже, упомянул о его эпилепсии, о том, что существует масса возможностей для улучшения его самочувствия. И добавил, что она великолепно справляется. Сама Джини так не думала.

— А теперь, — продолжил доктор Холлоуэй, — поговорим о ваших результатах.

Она ждала, что он откроет какой-нибудь документ на компьютере, наденет очки, запустит принтер — сделает что-нибудь такое… Но он просто сказал, глядя на нее:

— Ваше сердце в полном порядке. Оно совершенно здоровое.

Ее ладонь непроизвольно взлетела к груди — проверить, что происходит внутри. Она была уверена, что существо по-прежнему там, шевелится и поворачивается, устраиваясь в своей скорлупе.

— Что? — переспросила Джини.

— Эхокардиограмма показала, что ни один из ваших сердечных клапанов не поврежден, кровоток прекрасный, шумов никаких. У вас нет ревмокардита.

Джини почувствовала, что ее лицо исказилось, в носу защипало, на глазах выступили слезы.

Доктор Холлоуэй прикоснулся к ее руке.

— Это хорошая новость, Джини.

— Правда?

Доктор протянул ей бумажную салфетку, она поднесла ее к глазам и тут же вспомнила мать — в похожем кабинете, много лет назад.

— Конечно!

Джини покачала головой.

— А у меня когда-нибудь… — удалось выговорить ей.

На первом приеме у доктора Холлоуэя, куда Шафран и Бриджет буквально заставили ее пойти, она рассказала, как в тринадцать лет ее водили к терапевту и что ей после этого сообщила Дот.

— Вы хотите узнать, был ли у вас когда-нибудь ревмокардит? — уточнил доктор Холлоуэй. — Я нашел вашу историю болезни, у нас целая комната ими забита. — Он наклонился вперед. — Там нет ничего, что указывало бы на проблемы с сердцем. Есть запись об обследовании, сделанном после того, как ваша ревматическая лихорадка прошла, но нигде не сказано, что у вас был ревмокардит. — Он откинулся на спинку кресла, взял со стола ручку и покрутил ее в пальцах. — И потом, откровенно говоря, при этой болезни или шумах в сердце следовало бы проходить регулярные обследования, и вам пришлось бы постоянно принимать какие-то препараты. Но ничего подобного не было. Вам не казалось это странным?

— Я просто ей поверила. Она сказала, что у меня слабое сердце, и я ей поверила. — Внезапно Джини охватила злость. — Она ничего не давала мне делать. Мне не разрешалось бегать, лазить по деревьям, перевозбуждаться. Мне даже работать не разрешалось, черт возьми! И что — все это было ложью?

Она кричала, чувствуя, как бурлит при этом ее кровь, как сильно колотится сердце. Это все еще пугало ее, и, не удержавшись, она сделала несколько глубоких долгих вдохов, как учила Дот.