Клэр Чемберс – Простые радости (страница 44)
Дежурная медсестра выразила удивление, когда Джин поделилась с ней своими тревогами. Она считала, что миссис Суинни идеальная пациентка – мирная и покладистая, благодарная за любое внимание, не то что остальные, беспокойные и строптивые.
– Но она не в себе, – возразила Джин. – Когда ее привезли, она была в абсолютно здравом уме. А теперь едва понимает, кто я.
Она со стыдом вспомнила, как, бывало, ее раздражали надоедливые привычки и предсказуемые реплики матери. Какими пустячными показались ей эти недовольства теперь.
Медсестру такой ответ явно расстроил. В голосе зазвучал упрек.
– Я передам доктору ваши слова. Но мы все очень довольны тем, как идет процесс выздоровления.
Джин села на велосипед и поехала обратно к пустому дому и тосту с бобами на ужин. Она начинала привыкать к тому, что дом принадлежит только ей, и в ее распорядке появилась некоторая гибкость. Вечерняя трапеза могла состояться когда угодно и состоять из чего угодно – хлеба с вареньем, если захочется, – а принять ванну можно было в любой вечер на выбор. Она могла слушать граммофон или радио или ничего не слушать после девяти вечера безо всяких переговоров. Когда она возвращалась из больницы, разжигать камин смысла уже не было, и вместо этого она брала с собой в кровать грелку, а каминную решетку не чистила. Она совершила невероятно дерзкий поступок и выкинула из гостиной вытертый коричневый коврик, который в числе прочих пожитков прибыл с ними из квартиры в Джипси-Хилле. Джин всегда его ненавидела, потому что он загибался по углам, предательски подставляя подножку, и делал и без того темную комнату еще темнее.
Взамен она купила в “Нэше” в Орпингтоне бледно-голубой ковер, вызывающе непрактичного оттенка, который ни с чем не сочетался. Его новизна была ослепительным укором всему окружающему, которое теперь казалось еще более потрепанным и унылым. Но даже этим крошечным вольностям было трудно радоваться, когда мать была такая потерянная и странная, – мешало чувство вины и раскаяния.
В эти освободившиеся вечера она опять вернулась к дневнику Элис Хафьярд и перечитала записи за тот период, когда Гретхен была пациенткой, а потом просто из любопытства – и потому что ей нравился живой слог Элис – стала читать о том, что там происходило дальше, дни, недели спустя. Место Гретхен в палате заняла девочка по имени Рут, которую лечили от псориаза (безуспешно) ультрафиолетовым светом. Время от времени упоминалась некая В., которую Джин не смогла вычислить ни среди других больных, ни среди сотрудников и чьи симптомы описывались только в самых туманных выражениях.
В не переносит новые лекарства. Повыш. возбуждение.
В. сегодня хуже, чем когда-либо.
На этом месте в Джин проснулось любопытство, и она перечитала весь дневник в поисках еще каких-нибудь упоминаний. Была только одна запись, майская – перед появлением Гретхен:
Была ошарашена тем, что В. ждет меня сегодня под дождем. Как верная собака, промокшая насквозь. Мне удалось скрыть испуг.
То, что не было записи ни о поступлении в лечебницу, ни о выписке, очень ее озадачило. Очевидно, что В. была пациенткой все время пребывания там Гретхен, но ни одна из девочек ни разу ее не упомянула. Джин решила расспросить саму Элис и несколько раз попыталась до нее дозвониться в рабочие часы и вечером, но никто не брал трубку.
Говард и воспоминание об обеде с ним и той странно сблизившей их прогулке в тумане никогда не выходили у нее из головы. Он сказал, что иногда ночует в магазине, но когда однажды вечером Джин ему туда позвонила, ответа не было, и она решила, что он опять живет дома. Звонить ему днем из помещения, где полно любителей бессовестно подслушивать, было неудобно, и она отправила ему короткое письмо: поблагодарила за обед и рассказала о несчастном случае с матерью.
На следующий вечер, в пятницу, когда Джин, вернувшись из больницы, без энтузиазма разглядывала ассортимент консервных банок в кладовке и размышляла, какую бы трапезу соорудить из сардин, молодого картофеля и супа из бычьих хвостов, она услышала, как захлопнулся почтовый ящик. Поскольку сардины уже и так напомнили ей об итальянском ресторане и самом Говарде, она поспешила к двери. На коврике лежал уже привычный белый конверт. Она сразу же разорвала его.
Джин схватила ключи и вылетела из дома, не сразу обнаружив, что на ней фартук и тапочки. Она сорвала с себя фартук и сунула его в куст гортензии; с тапочками уже ничего не сделаешь, да и Говард – последний человек, который это не одобрит или вообще заметит.
Наверху у дороги виднелась темная тень припаркованного “вулсли”. Когда она подходила, фары дружелюбно мигнули. Пассажирская дверь была открыта; она прыгнула на сиденье рядом с ним, и они неловко прижались друг к другу поверх ручного тормоза. Она чувствовала щекой колючий твид его пиджака и вдыхала его неповторимый запах – смесь мыла, табака, шерстяной ткани и запах мастерской, масляный, металлический. От него исходила теплая волна силы и покоя. Как всегда в его присутствии, она почувствовала глубокое облегчение. Вот теперь она в полной безопасности.
Они высвободились из своего довольно неуклюжего объятия и посмотрели друг на друга. В тени от фонаря его глаза были черные и непроницаемые.
– Мой друг, – сказал он, как будто с удивлением, взял ее руку и сжал ее в своей. – Ты тут.
– Да.
– Не знаю, чтобы я делал, если бы ты не пришла. Может, ждал бы всю ночь.
– Я просто рада, что мы не разминулись.
– Я бы пришел раньше, если бы знал, что ты все это время была одна. Я слонялся по дому без всякого дела, только думал о тебе.
– И я.
– Сколько времени мы потеряли! – Он поднес ее руку к губам и поцеловал.
Кто-то протопал по тротуару, и они инстинктивно отпрянули друг от друга. Прохожий был Джин незнаком – какой-то пассажир пригородного поезда в плаще и со сложенным зонтом поздно возвращался со станции. Если бы он заглянул в машину, то увидел бы заурядную женщину средних лет в тапочках и мужчину постарше, с редеющими волосами и в очках с роговой оправой – оба такие неподходящие объекты для страсти, что едва ли он догадался бы, какое желание переливается между ними.
– Вот если бы… – начал было Говард и умолк.
– Что?
– Я просто думал, что если бы я нашел тебя еще тогда…
– Ты говоришь так, как будто потерял перчатку, – рассмеялась Джин.
– Неплохой образ. Недостающая половина пары.
Она прибежала из дома без пальто, а в машине с заглушенным мотором и приникшей к окнам тьмой было холодно. Он заметил, что она дрожит.
– Мы можем пойти куда-нибудь в тепло. Хочешь в паб?
Она помотала головой, вспоминая вечера, которые просиживала в “Белом лебеде” с Фрэнком, когда он напивался до хорошего настроения, а потом возвращался в свое обычное.
– У нас два пустых дома на двоих, – сказала она. – И нам незачем прятаться в машине. Почему мы должны быть одинокими?
И все же между ними, как непрошеный третий, стояло чувство вины, во все вмешивалось, все портило.
– Абсолютно никаких причин, – согласился он. – Только выбери какой.
Джин представила себе миссис Боуленд на посту у окна, наблюдающую и осуждающую, и ее бунтарство притихло.
– Твой, – сказала она.
Он кивнул.
– Значит, мой.
На Бердетт-роуд было тихо и пусто. Только слабый желтый свет просачивался сквозь занавешенные окна домов.
– Все вернулись в свои норы, – прошептал Говард, пропуская ее вперед.
В доме Джин на миг стало не по себе, но он включил лампу, и тревога исчезла вместе с темнотой. Он провел ее в гостиную и включил газовый камин, который засветился синеватым светом, пронзительно взвыл и обдал их внезапным жаром. Она прежде не видела этой комнаты с креслами и телевизором; ее как гостью приглашали в маленькую гостиную, наверх в мастерскую на примерку или в сад.
Они целовались, долго, сначала осторожно, потом перестали сдерживаться. Наконец Говард оторвался от нее и, держа ее лицо в ладонях, сказал:
– Ты останешься на ночь? Мне кажется, я не смогу везти тебя домой, я этого не вынесу.
– В постели Гретхен?
– Нет. В моей.
Она вспомнила две тахты с их парными покрывалами и холодную расселину между ними.
Он по-своему понял ее колебания и сказал: “Или здесь” и бросился из комнаты вверх по лестнице прежде, чем она успела его поправить.
Через несколько секунд он вернулся, волоча пуховое одеяло и шерстяное и расстелил их перед газовым камином.
– Хорошо. Прямо тут, – сказала она. – А теперь поцелуй меня еще.
Он встал на колени и дрожащими руками расстегивал пуговицы, молнии и крючки, пока она не оказалась перед ним обнаженной. Тогда он замер и поднял на нее тревожный взгляд.
– Я семь лет этого не делал. Ты меня простишь, если пойдет не так?
Джин рассмеялась, пораженная тем, как храбро она выставляет напоказ свое тело, когда он еще полностью одет. Это было такое удивительное чувство – с полным доверием отдать себя во власть другого. Для него она была готова на все.