Клэр Чемберс – Простые радости (страница 43)

В приемном покое, так же покинутые, сидели, уставившись в пространство, полдюжины родственников других новых пациентов. Время от времени открывалась какая-нибудь дверь, и они в надежде выпрямлялись на стульях при виде медсестры – и сползали обратно, когда она, не замедляя шага, проходила мимо.

В одном углу пожилой священник пытался незаметно откашляться в платок, в легких у него булькало и потрескивало. Напротив Джин сидел молодой человек с взбитым коком и заткнутой за ухо сигаретой, разодетый будто на выход. Он был явно не в своей тарелке, с побагровевшей от смущения шеей, и непроизвольно постукивал ногой. Джин вспомнила, какой неловкой бывает молодость, и ей стало его жалко.

Какая-то женщина пыталась развлечь капризного младенца ключом на кожаном брелоке. Впрочем, этот способ исчерпал себя в считаные секунды, и ребенок захныкал с удвоенной силой. Женщина встала, пристроила его на бедро и начала ходить взад-вперед.

– Это не мой, это дочери, – объявила она, на всякий случай окинув всех свирепым взглядом.

Молодой человек поднял глаза, и Джин опознала в нем Ромео из типографии. Она кивнула ему, и он кивнул в ответ, но она успела заметить, как по его лицу пробежала тревога – страх быть узнанным на людях женщиной средних лет. Сигарета у него за ухом напомнила ей о том, что в последний раз она курила с Говардом за обедом, целую жизнь назад. Она поняла, что у нее кончились сигареты, а завтра воскресенье, и ей нестерпимо захотелось курить. Она вышла из больницы и направилась к пабу напротив. На улице было темно, да и холодно после жаркой духоты приемного покоя, и она дрожала в своей тонкой кофточке. Паб был ярко освещен и забит любителями выпить, наслаждающимися субботним вечером. Джин купила пачку “Плейерс”. Несмотря на то что у нее часто заканчивались сигареты, а бросать она не собиралась, она все не могла заставить себя покупать их блоками. Как будто это было бы свидетельством слишком вызывающей веры в будущее.

К тому времени, как она вернулась в больницу, появилась медсестра и выкликнула ее фамилию. Сердце заколотилось от страха, но новости были обнадеживающие: мать приняли в гериатрическое отделение, она пьет чай. Она замерзла и в синяках, но в остальном не пострадала. Есть признаки легочной инфекции, требующие наблюдения.

– Можно мне ее увидеть? Она знает, что я здесь?

Медсестра посмотрела на часы.

– Часы посещения закончились. Приходите завтра в три часа.

– Хорошо. Вы передадите ей от меня привет?

Медсестра улыбнулась и перешла к следующему по списку.

Когда Джин – второй раз за день – заходила в дом, ей наперерез ковыляла соседка миссис Боуленд.

– Моя дорогая, есть ли новости о вашей матери? – спросила она, обеспокоенно склонив голову набок. – Я видела “скорую”.

Наверняка весь вечер проторчала у окна в надежде насладиться трагедией, подумала Джин, но потом устыдилась.

Ее мать не пользовалась у соседей популярностью и сразу пресекала любые попытки с ней подружиться, но Боуленды честно пытались, так что, может, это было искреннее сочувствие.

– Она упала в саду и немного ушиблась. Вроде ничего не сломала, – ответила она и заметила, что говорит таким же бодрым тоном, каким говорила с ней медсестра.

Зато не придется ничего сообщать остальным соседям. Знает одна – узнают и все.

– Что ж, в нашем возрасте так легко упасть. И это довольно сильно подрывает уверенность в себе, – заметила миссис Боуленд.

– Да уж, у нее и так с этим было не ахти, – сказала Джин.

Зайдя в дом и закрыв дверь, она почувствовала внезапную усталость и тяжело опустилась на ступеньки. Девять часов, а она ничего не ела после тех самых сардин за обедом, и у нее урчало в желудке.

Было время, когда остаться одной в пустом доме казалось немыслимой ценностью; целый вечер, который можно с пользой провести или бесцельно потратить в одиночестве на свое усмотрение. Но она была слишком усталая и встревоженная, и ноги очень болели от ходьбы в тесных туфлях, поэтому оставалось только рухнуть на диван и лежать, перебирая в уме все свои заботы, одну за другой.

28

Когда на следующий день, в приемные часы, Джин появилась в палате, она обнаружила, что мать сидит на кровати с выражением восторженной сосредоточенности на лице и прислушивается к разговору, который шепотом ведется на соседней кровати.

– Шшш, – шикнула она, обрывая приветствие Джин. – Я пытаюсь слушать.

– И тебе привет, – сказала Джин, с облегчением отметив, что обстоятельства не сломили ее характер.

Она принесла саквояж с тапочками, шалью, ночной рубашкой с начесом из универмага “Питер Джонс” и кусок лавандового мыла, который с утра передала миссис Мэлсом. Весть о происшествии донеслась через Боулендов до прихожан церкви Святой Марии, в которой миссис Мэлсом помогала. И она, не мешкая, прибыла с подарком, обернутым в голубую папиросную бумагу.

– По-моему, приятно что-нибудь положить под подушку, чтобы перебить больничный запах, – сказала она, втискивая его Джин в руку. – Я знаю, ваша мама любит лаванду.

Надо же, подумала Джин, со стыдом признавая, что ничего не знала об этих ее пристрастиях. Но сам жест ее растрогал – такие маленькие, без шумихи, добрые дела объединяют людей, и на этом держится сообщество.

– Мыло? С чего это? – сказала мать и, не развернув, отложила его в сторону.

– Как ты себя чувствуешь? Врачи говорят, что ничего не сломано.

– Если ты этому поверила, ты чему угодно поверишь! Только посмотри на меня! – Она с неожиданной силой откинула одеяло и, приподняв хлопчатобумажный халат, предъявила ярко-фиолетовый синяк от бедра до колена, а заодно и многое другое.

– Да, понятно, прикройся, – сказала смущенная Джин и вернула одеяло на место.

Она и раньше замечала такое за людьми в больнице: под влиянием болезни и невозможности уединения они мгновенно отбрасывают всякую скромность.

– Это мучение, скажу я тебе, – прокомментировала мать.

– Вижу. Тебе дают что-нибудь от боли?

– Наверное. Не знаю. Тут сумасшедший дом.

Она, поморщившись, наклонилась к Джин поближе и сказала одним уголком рта:

– Тут ночью был мужчина, ходил от кровати к кровати. Совал руку прямо под одеяло. Ну, я его быстро отправила куда подальше.

Джин секунды две сидела ошеломленная, от ярости утратив дар речи.

– Мужчина? В палате? Почему ты никого не позвала, никому не сказала?

Мать презрительно рассмеялась.

– Да кто мне поверит. А потом вообще была какая-то пожарная тревога, и мы все вышли под дождь в чем были. Ну и цирк. – Она усмехнулась.

Джин оглядела других обитателей палаты – кто в коме, кто весь перебинтован, утыкан трубками или еще каким-то образом обездвижен – и наконец все поняла.

– О боже! Вот так ночка!

– И не говори.

Но она все равно чувствовала себя обязанной перед уходом сообщить старшей сестре о том, что услышала от матери.

– Кажется, она не совсем понимает, что происходит.

– Они все так. Это все диаморфин.

Джин улыбнулась, не вполне успокоенная.

– Ей кажется, что к ней кто-то приставал. Какой-то мужчина.

Старшая сестра покачала головой.

– А еще она думает, что на койке напротив – королева Мария.

– Это наверняка очень тяжело – может быть, ей будет лучше без диаморфина?

Сестра взглянула на нее поверх очков.

– Вы так говорите только потому, что вам не больно.

Джин приняла этот упрек.

– Как вы думаете, сколько ей еще придется здесь пробыть?

– Не могу сказать. Пока что она не может даже туалетом пользоваться.

Во взгляде ее серых глаз была не строгость, не доброта, а какое-то их сочетание – спокойная незыблемая уверенность в том, что она здесь главная и знает, как лучше. Это действовало до странности успокаивающе и кого-то напомнило Джин; она уже когда-то сталкивалась с чем-то подобным, но сейчас не могла припомнить где.

Она отправилась домой, в смятении от разговора с матерью. Пока она готовила себе на ужин тост с сыром, на краю сознания что-то трепыхалось, не желая проявиться. Оно никуда не делось и когда она мыла одинокие тарелку, вилку и нож, и когда уселась за кухонный стол, чтобы вкратце описать происшествие Дорри и сообщить, что повода для тревоги нет, но ей так и не удалось выманить его на свет.

Когда назавтра она пришла в больницу после долгого рабочего дня, оказалось, что матери стало немного хуже. Кто-то убрал ей волосы от лица, уничтожив остатки завивки, и это придало ей суровый и какой-то мужеподобный вид; взгляни она на себя в зеркало, она пришла бы в ужас. Оглядевшись, Джин с огорчением заметила, что остальные пациенты подверглись такой же процедуре и теперь выглядят, как члены какого-то племени андрогинов.

Она была рада, что в пределах досягаемости не было зеркала. Будучи затворницей, мать тем не менее всегда очень внимательно относилась к своей внешности: беспокоилась, что теряет привлекательность, находила величайшее утешение в оставшихся достоинствах – стройных щиколотках, ровных зубах – и часто подкрашивала губы и пудрилась, хотя кроме Джин оценить это было некому.

Сегодня путаница у нее в голове усилилась, лишила ее уверенности и загнала в молчание, изредка прерываемое приступами хихиканья. Попытки выяснить, что ее забавляет, приводили к загадочному ответу в одно слово —“барсуки”. Казалось, что ее совершенно заворожила женщина в кровати напротив – трудно сказать, в чем был источник интереса, поскольку она в основном спала и храпела. Если приближалась медсестра и на секунду загораживала обзор, мать вытягивала шею и повелительным взмахом руки отгоняла ее, чтобы не пропустить что-нибудь важное. Джин, напротив, она едва замечала.