Клэр Чемберс – Простые радости (страница 34)

Однако выяснилось, что Тилбери и сами собираются отбыть ненадолго в Лес Дина и скучать по ней не будут, и Джин наконец забронировала две комнаты в Стэнмор-хаус в Лаймингтоне. Момент был подходящий: электрофорез сыворотки матери и дочери показал полное совпадение, пересадку кожи провели. Доктор Ллойд-Джонс рассуждал так: если Маргарет вправду плод партеногенеза, то ее генетический материал полностью состоит из клеток Гретхен и кожа, пересаженная от дочери к матери, приживется; если же новая кожа начнет отторгаться, это будет означать присутствие хотя бы одного несовместимого антигена, что предполагает существование отца. Оставалось только ждать и наблюдать. Накануне отпуска Джин работала по многу часов, как одержимая, быстро и сосредоточенно, чтобы расчистить свой стол и заранее подготовить колонки для следующего номера. Кроме своих обычных текстов она собрала раздел с рецептами в честь Национальной недели супа и, отдавая дань грядущим холодам, сочинила легкомысленную колонку, воспевающую жилет. За материалом для садоводческой колонки пришлось обратиться в “Оуклэндс”, магазин садово-огородного инвентаря напротив церкви, и выведать у его владельца несколько сезонных советов, потому что сама она давно не занималась садом всерьез, не хватало времени.

Она оставила Рою Дрейку телефон их отеля в Лаймингтоне на случай, если что-то выяснится с пересадкой кожи, и он обещал незамедлительно сообщать ей любые новости. Доктор Ллойд-Джонс сказал, что в ее отсутствие вряд ли что-нибудь произойдет. Повязки у Матери А и Дочери будут сняты не ранее их возвращения из Леса Дина. На получение окончательного результата, вероятно, уйдет несколько недель. И все же Джин садилась в поезд на вокзале Ватерлоо неохотно, что совсем не соответствовало праздничному настроению, которое она пыталась внушить матери. А когда локомотив рванул вперед, она так тяжко вздохнула, что мать встревоженно взглянула на нее и спросила, не стало ли ей плохо.

– Нет-нет. Просто, как обычно, волнуюсь, не забыла ли чего, – сказала она.

– Поездка пойдет тебе на пользу. Ты слишком много работаешь в своей конторе. Вечно мотаешься туда-сюда.

Джин воздержалась от замечания, что без ее жалованья – следствия всех этих “мотаний” – никакой поездки бы не было. Она молча спряталась за свой блокнот и стала просматривать записи первых интервью с Гретхен, Говардом, Элис и Мартой, план лечебницы Святой Цецилии и собственные беглые заметки, сделанные с тех пор. Одна страница была разделена на две колонки, озаглавленные “Непорочное зачатие +/-:”

Сидящая напротив мать вязала очередную кружевную салфетку, и кружок цвета овсянки бойко крутился в ее руках, как глина на гончарном круге, и рос. У них дома их десятки, нитяные лужицы под каждой вазой, лампой и статуэткой, и вдобавок ими набит целый буфетный ящик.

Джин наблюдала за матерью, а та поглядывала на нее и тут же опускала глаза, в очках отражался свет и превращал их в слепящие зеркала, и вдруг Джин с ужасом поняла, что понятия не имеет, какого цвета глаза у ее матери. Наверняка когда-то знала, но уже много лет – если не десятилетия – они не смотрели друг другу в глаза по-настоящему.

Каждая видела, как другая переживает свои трагедии и разочарования, но Джин знала, что обсуждать их стыдно, что это проявление слабости, и поэтому разговоры матери и дочери всегда скользили по поверхности. Иногда Джин казалось, что они плывут по течению в опасно перегруженной лодке, и если только поднимутся волны, она тут же перевернется.

Мать отложила вязание, сняла очки для чтения и усиленно заморгала, чтобы переключить зрение на проносящийся за окном суррейский пейзаж: опрятные фермы, ухоженные изгороди и комковатая земля свежевспаханных полей.

Серые, с удивлением подумала Джин. Они серые.

Дорогая Дорри!

Мы с матерью приехали в Лаймингтон отдохнуть недельку. На открытке главная улица, наш отель справа, с колоннами. Сейчас тут не сезон и очень тихо, что нам как раз подходит. Тут есть симпатичная мощеная улица со старомодными магазинчиками, по ней можно спуститься к гавани, откуда открывается вид на остров Уайт. Мы часами сидим и смотрим на корабли.

Идти обратно вверх матери сложновато, но вчера какой-то старик на “бентли” сжалился над нами и подвез до отеля. С тех пор она только об этом и говорит. В понедельник мы ездили на автобусную экскурсию в Баклерз-Хард – это рыбацкая деревенька с очаровательными домиками, которые спускаются к реке. С погодой нам пока везет.

Огромные приветы Кеннету и близнецам.

Милая Маргарет!

Когда ты прочтешь это письмо, мы обе будем уже дома, но это неважно. Надеюсь, ты хорошо проводишь время в Лесу Дина, а Джемайма ведет себя прилично в гостях у Лиззи. Мы живем в городе под названием Лаймингтон, на краю Нового леса, который на самом деле очень старый. Когда мы ехали на поезде, мы видели в окно диких пони.

В нашем отеле живет кошка, а у нее есть собственное любимое кресло в холле. Если оставить дверь в номер открытой, она прокрадется внутрь и уляжется спать у тебя на подушке. Поблизости от нашего отеля полдюжины кафе, не меньше, и мы каждый день пробуем какое-нибудь новое. Но ни одно из них не сравнится с “Симпсонс” – или с домашним шпицбубеном.

Твой друг

К концу недели погода поменялась, с запада надвинулся атмосферный фронт, принеся холодный дождь, и Джин с матерью не выходили из дома. Они вставали как можно позже и, позавтракав, спускались в холл, где играли в рамми и читали подборку старых журналов. Там были и другие постояльцы, тоже отрезанные от внешнего мира из-за плохой погоды, но комната была просторная, а расстановка мебели – островки кресел с высокими спинками вокруг низких кофейных столиков, отделенные друг от друга обширными участками ковра, – не располагала к общению. По негласному уговору все садились на те места, которые заняли с самого начала, а друг с другом обменивались на ходу не более чем кивком или улыбкой, как бы показывая, что разделяют общее отношение к причудам английской погоды.

Среди преимущественно престарелых постояльцев были мать с дочерью лет на десять старше Суинни. Пожилая дама – пухлая и круглолицая, тугая на ухо и с совершенно спутанным сознанием. Дочь – худая, сутулая, с кожей, изуродованной экземой. Углы ее рта были опущены, а мешковатая кофта, неухоженные руки без колец и штопаные чулки красноречиво говорили Джин о самопожертвовании. В тишине холла, сквозь шелест журнальных страниц и шлепки карт о стол, доносились терпеливые ответы на одни и те же недоуменные вопросы. “Мы просто пережидаем дождь… Нет, мы уже обедали… Мы просто ждем, когда кончится дождь… Когда прояснится, тогда мы пойдем на улицу”, – говорила дочь, скребя обгрызенными ногтями пылающую кожу на руках.

Мать Джин, любившая прислушиваться к чужим разговорам и считавшая себя в полном праве комментировать услышанное, сказала:

– Надо ей перестать чесаться. Занесет себе инфекцию.

Женщина подняла глаза и покраснела.

– Мама! – с упреком зашипела Джин, вжимаясь в спинку кресла.

В комнате было так тихо, что большинство людей говорило исключительно шепотом, и отдельные не желающие себя сдерживать особы, к которым принадлежала и ее мать, оказывались в центре осуждающего внимания.

– Если всю неделю будет такая погода, мы можем с тем же успехом уехать домой завтра, – тихо говорила одна из постоялиц своему мужу.

– Эта дама сыта по горло, – прокомментировала мать, в результате чего к ней повернулось несколько голов.

В углу пожилой господин в зеленом твидовом костюме уснул над чашкой чая. Чашка на блюдце опасно позвякивала в его трясущейся руке, поднимаясь и опускаясь вместе с животом, как лодочка на волнах.

– Ты слышишь храп? Я слышу храп, – заметила мать, когда Джин бросилась перехватить чашку, прежде чем ее содержимое выплеснется на колени пожилому господину.

Возвращаясь на свой островок, Джин поймала взгляд многострадальной дочери, и они обменялись горькими улыбками, но в этом мимолетном единении не было особого утешения. Скорее оно позволило ей одним глазком заглянуть в будущее, которое было отнюдь не радужным. Ей захотелось на всю комнату объявить: “Я не такая, как она. У меня есть работа и коллеги, которые меня уважают, есть мужчина, который мной восхищается и знает мне цену!” Но все эти факты как-то растеряли свою убедительность здесь, так далеко от дома, и когда на следующее утро они опять проснулись под стук дождя в окно и с перспективой провести еще один день в вынужденном безделье, Джин почувствовала что-то близкое к панике. Охваченная отчаянием, она в последнюю минуту забронировала поездку в Болье, хотя они обе не испытывали особого интереса к автомобилям.

Сквозь запотевшие окна автобуса Новый лес выглядел безрадостно: примятый тростник и кучки ободранных деревьев под свинцовым небом. Мать промочила ноги за несколько шагов по тротуару к месту сбора, и теперь это стало главной темой ее жалоб. Сама Джин, которая держала зонт, но не могла им воспользоваться и основательно вымокла, съежилась на сиденье и яростно курила.

В Болье мать не удалось уговорить выйти из автобуса. Было слишком сыро и холодно, и она сдалась без боя.

– Я с удовольствием тут посижу и полюбуюсь видом. Ты иди, – подгоняла она Джин, которая безо всяких уговоров была готова побыть несколько минут без матери.