Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 15)

Фрида терпеть не может классическую музыку.

– В молодости моя мать была невероятной красавицей. Крохотная, утонченная, настоящий полевой колокольчик. Но характер ее был несносный, как у мелкой собачонки. Потом она набрала формы, и в складках ее кожи я пыталась отыскать тот колокольчик. Мама была очень умной, но необразованной, в противоположность отцу. Про несносный характер я преувеличила. На самом деле мать была славной, просто, когда она в детстве нас ругала, мы решили, что крики ее походят на лай. А вот отец был спокойнее и всегда в тени. Ты не замечала: однажды сформировав мнение о человеке, мы знаем, чего от него ждать, а если мнение и меняем, то дается нам это непросто. Что это о нас говорит?

– Что мы все упрощаем. На отца, известного музыканта, я всегда смотрела как на идеал. Хотя он тем еще подонком был. Я взглянула на него глазами других, восприняла его не как члена семьи, а как чужого человека. У меня есть только мать.

– Я рассказывала тебе, что первый жених моей матери на ее глазах покончил с собой?

– Вряд ли, Фрида. Почему он это сделал?

– Не знаю. Почему сводят счеты с жизнью? Понимание, что можно умереть, дарит внутреннюю свободу. Он открыл окно и выпрыгнул. Мама была скрытной. О чем-то мы не говорили. Но она сохранила от него, своего первого жениха, любовные послания, я нашла их. Он был немец, как и отец.

– Странное совпадение.

– Не знаю, совпадение ли.

Девушки разговаривают, не глядя друг на друга, при этом замешивая тесто, доставая из печи пироги, украшая десерты, расписывая пудинги, раскладывая их, чтобы высохли. Чем абсурднее становится работа, тем серьезнее она им кажется; и теперь, в полпятого утра, они не поддаются зову ночи, продолжая порхать от занятых рук к мыслям и к стакану темного sour[80] виски.

– Моя дорогая Люсьена, в каждом из этих пудингов смерть.

– Фридочка, вот ты приготовила эти пудинги, а могла бы давно вернуться в Мексику! Не хочешь оставлять Диего?

– Хочу, чтобы он со мной вернулся! Когда этот hijo de puta Рокфеллер отстранил Диего от mural, я сказала себе: нет худа без добра, мы выберемся наконец-то из этой Гринголандии! Но не тут-то было. Диего всегда найдет веские причины, чтобы остаться: сейчас он закончит фреску в Новой школе рабочих и найдет очередной проект, очередную отговорку. Похожее уже было в Москве: его заподозрили в антисоветских взглядах и выслали из страны, у Диего сердце чуть не разорвалось.

– Из Москвы?

Да, в 1927 году Диего приехал в СССР и прожил там почти год. Его пригласили на десятую годовщину Октябрьской революции, поскольку он был представителем делегации Мексиканской коммунистической партии. С Фридой они еще не были знакомы, он встретит ее позже, вскоре после возвращения в Мехико. El gran revolucionario pintor[81] был в восторге, поехать в Москву – это как ступить на Святую землю. Для русского народа он хотел создать фреску. Но его категоричные заявления не понравились Коминтерну; как Диего рассказал Кало, он открыто критиковал соцреализм: в нем всячески поощрялся возврат к славянским фольклорным истокам. И его выслали в Мексику. Rápido.

Две девушки прекрасно знают, что в Штатах Диего стал persona non grata. За то время, что он в Детройте работал на Форда, а в Нью-Йорке – на Рокфеллера, против него все миллиардеры ополчились. Семейные пары Ривера и Рокфеллер прекрасно ладили друг с другом, конец договоренностям положил случай с лицом.

На стене Ар-си-эй-билдинга Диего нарисовал лицо Ленина. Оно сразу бросается в глаза, на эскизах, одобренных заказчиком, его не было. Масло в огонь. Эффект домино. Достаточно было одного взмаха кисти, чтобы на фреске поставили крест и спрятали ее от клиента за тяжелым занавесом. Следующий престижный заказ в Чикаго отменен. А mural для Новой школы рабочих, над которой Ривера этой ночью все еще трудится, – откровенная издевка; и этой ночью Фрида, чтобы хоть как-то занять свободное время в Нью-Йорке, выбрала самое бессмысленное занятие – готовку пудингов. Создавая фреску, Диего усмиряет ярость и не падает лицом в грязь.

– Думаешь, они уничтожат его картину в Ар-си-эй-билдинге? – спрашивает Фрида у Люсьены, вопрос ее скорее риторический и похож на тайное заклинание.

– Не знаю. Но Рокфеллер не дурак, знает: американские интеллектуалы освистали его за то, что он спрятал ее за шторкой; разрушив стену, Рокфеллер сделает Риверу героем всех угнетенных. Помнишь выступление Уолтера Пэча[82] в разгар кризиса в Детройте? «Если испачкать краски известью, то Америку потом никак не отбелить!»

Фрида и Люсьена сидели на лесах, когда заявились люди Рокфеллера и вынудили Диего остановить работу и тут же покинуть здание. Фрида попыталась чисто символически перегородить путь и не дать им и пальцем тронуть мастера – это был отвлекающий маневр: Люсьена, всегда вооруженная фотоаппаратом, незаметно засняла огромную mural Риверы. Хотя бы так. Пусть картинка на память останется. Потом эти мерзкие вышибалы отобрали фотоаппарат, но они и представить себе не могли, что Люсьена Блох manu militari[83] спрятала пленку себе в лиф. Среди цивилизованных людей у каждого своя партия в игре в прятки.

Фреске конец, и Фриду это изводит. Она поднимает бокал бурбона, будто чокается с бескрайним небом.

– За Ленина! – вскрикивает во хмелю Фрида. – В Штатах мы живем уже почти четыре года, а эту страну я так и не поняла. За тебя, Люсита! И за здоровье сыновей всех шлюх! Мне кажется, пудингам не хватает синего – как думаешь? Хочу нежности!

– Чем тебе не нравится Америка?

– Не знаю. Она лишает меня Диего. А еще гринго с гадкими минами постоянно попивают свои коктейльчики, – ответила Фрида, скорчив гримасу сноба.

Люсьена расхохоталась.

– Не смейся, я чистую правду говорю! Складывается ощущение, что в этой стране, прежде чем что-то решить, обязательно нужно устроить вечеринку и выпить коктейльчик. У тебя собираются купить картину? Коктейль. Не собираются ее покупать? Коктейль! Всему миру надо объявить войну? Fucking[84] коктейль! И напиваются американцы без души. Они не умеют быть пьяными. В таких условиях стоит пить.

– Но коктейли, вы же с Диего сами постоянно их пьете. Вы постоянно околачиваетесь на приемах.

– Именно там я и познала американцев, разглядела их вблизи. Я хотя бы пью, чтобы повеселить компанию. Да и к тому же, если ты не показываешься на праздниках, значит, тебя нет. Что это за страна такая, где для достижения своих целей нужно поклевывать десертики и ходить в смокинге? В Мексике люди ненормальные, зато праздники у них настоящие.

– Фрида, я вспомнила выражение лиц журналистов, которые брали у тебя на днях интервью! «Госпожа Ривера, чем вы занимаетесь в свободное время?» – «Любовью!» А на деле ты лежала в кровати и сосала леденец. Зачем доводить людей до ручки?

– Люсьена, а что это изменит? Мы все равно живем, страдаем и умираем. Так почему бы не ошарашить трех американских журналистов, которые пытаются хоть чем-то заполнить колонки в газетах? По-твоему, что я должна была им сказать? Что в свободное время готовлю несъедобные пудинги для мужчины, которого люблю больше собственной кожи? Что я четыре раза ходила в кино на «Франкенштейна»? Что я не могу выносить ребенка?

– Для начала ты могла бы рассказать им о своих картинах. Ты же замечала, что женщины их высоких кругов повторяют твой стиль одежды!

– Да, и похожи они на ромовых баб. А я же прячу свои искореженные ноги. Будь у меня ноги movie star, я бы показывала их мужчинам, у них бы челюсть отвисла! Эти женщины ничего не понимают. Мои картины не интересны публике. В них нет ничего особого. Газетчики ждали, что я снова начну рассказывать про Диего Риверу. Супруга великого человека. Самая обычная. А вот ты понимаешь, зачем все эти капиталисты просят художника революции с коммунистическими взглядами расписать их стены? Потому что важнее им помпезность, а не политика. И кто после этого лицемерный подхалим?

– Фрида, пудинги готовы.

Замолкнув, Фрида осматривает рабочую комнату. Краска повсюду: на руках, щеках. Заостренные тени зданий скребут бесконечную ночь. Она идет за большим подносом. Складывает на него десерты. Все, что приготовили. Открывает окно, смотрит вниз и разом все высыпает.

– В Нью-Йорке пудингопад! – орет Фрида. – It’s raining cakes, careful motherfuckers![85] Как же красиво!

Давай, guapa[86], до дна! Anyway[87], жаба Диего этой ночью не вернется.

Красный электрический

Диего еще сильнее похудел. У него глаза болят. Он встревожен, на взводе, проводить время с ним непросто. Нью-йоркская квартира превратилась в подсобку захудалого театра, где нечем дышать и где постоянно твердят о своих прихотях. Фрида хочет уехать из США, только об этом и мечтает, но Диего и слушать ее не желает. Разгорается спор, начинается сизифов труд, произносятся одни и те же аргументы, супруги снова и снова кидают друг другу в лицо упреки – не задумываясь, будто белье развешивают. В каждой семье свои камни преткновения; достаточно нажать на ту или иную кнопку, чтобы вызвать бурю. Им кажется, что в попытках выплеснуть обиду они вновь возвращаются к своим безнадежным распрям; произносят неприятные фразы, подчеркивают свою правоту, раздирают раны, нащупывают слабое место. Детская нездоровая игра. Строят из себя глупых, строят из себя наивных, поднимают темы, на которые уже сто раз говорили, и набрасываются на них с нового фланга, вступают в схватку. Фрида хочет вернуться в Мексику. Диего хочет остаться в Америке. Ради чего? Об этом позабыли, об этом никогда не знали, они путают между собой страдания и причины страданий, они переворачивают все с ног на голову, накаляют обстановку. Чета Ривера вместе уже четыре года. Немного, но как долго! Фрида разыгрывает роль жены. Диего ничего не поменял в своей жизни – да и зачем? Женщины безоговорочно липнут к нему. Когда Фриде становится тоскливо, она вспоминает, как, будучи маленькой девочкой, прижималась ухом к двери гостиной и слушала, как отец играет на пианино. Став невидимой, она наслаждалась каждой секундой, проведенной в роли шпиона; так же и в аудитории имени Симона Боливара Фрида, прячась за балюстрадой, подсматривала, как рисует Диего, видела все, оставаясь невидимой, слышала, оставаясь неслышимой, маленькая женщина, что пытается разгадать тайну главных мужчин своей жизни. Но маленькие женщины, они мечтают понять главных мужчин их жизни или же мечтают ощутить себя на их месте?