Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 17)
А я, Диего? Как же я?
Быть озлобленной, тявкать, спорить – прямая дорога к расставанию. Фрида хочет, чтобы Диего любил ее, потому что она привносит в его жизнь краски. Отсутствие веры – вот что это для нее. Больше не верить в Диего – это отречение от веры, пугающий миг метафизического сомнения. Заключить пари и верить в Диего – значит сыграть на расстроенной арфе Паскаля. Нет никаких доказательств существования божества, которому она поклоняется. Но Фрида верит. Делайте ставки, и давайте заключим пари – на этом и закончим.
Фрида не написала ни одной картины, ей не до этого, она не осознаёт, что даже перестала работать: свою живопись, живопись-пристанище, она никогда не считала работой. Все ее мысли о Диего, она живет надеждой, что он перестанет сердиться; когда у нее на душе очень плохо, она ищет его, убегает к нему, целует его, трогает, закутывается в живот; но чем хуже чувствует себя Диего, тем больше кажется, что Фрида его донимает и изнуряет. Какая дистанция между ними должна быть?
Их дома и так соединяет всего лишь мостик.
Бледно-желтый
Петляя по кварталам города, Фрида намного чаще стала приходить к родителям. Все продумано, Диего ничего не замечает. Ей не хочется хоть на миг уйти от него чуть дальше; нет, убегая, она в глубине души надеется, что во время ее отсутствия недовольный великан ощутит прилив нежности. А пока эти двое под одной крышей, они, вскочив на ноги, обмениваются проклятиями: «Вот потеряешь меня, однажды потеряешь и будешь страдать!» Но партнер знает, что они будут вместе.
В доме, что построил отец незадолго до ее рождения и где Фрида появилась на свет, она нашла убежище.
Фрида только-только покрасила дом в синий. В синий яркий и солнечный. В синий, что выбрала сразу, – в нем она найдет все нежности и все моря. Еще этот цвет защищает от сглаза. Овдовевший отец живет в доме с Кристиной и двумя ее детьми, Изольдой и Антонио, – Фрида в племянниках души не чает и балует их, будто это ее собственные дети. Кристину, младшую сестру Фриды, – их принимают за близняшек – муж-зверь бросил сразу после рождения второго ребенка и растворился в тумане. Кристина, впускающая Фриду к себе, сама не понаслышке знает о прожигающей боли любви, сестра, причесывающая ее, стирающая платья, готовящая поесть, разделяющая с ней тепло двух детей; сестра – родственная душа.
Снова начала болеть правая нога. Каждый шаг для Фриды – мучение. Врачи подумывают ампутировать стопу, хотя бы несколько пальцев, – невзначай сказали они, будто речь идет о засыхающем дереве, с которого надо бы срезать последние плоды.
Переговоры с врачами ведет Кристина – Фрида и слышать ничего не желает.
– Фрида, чтобы сделать операцию, тебе надо месяц не ходить. Всего месяц.
– Похоже, вы все только спите и видите, как закрыть меня в больнице! Ты, папа, Диего! Вы хотите заживо меня похоронить!
– Фрида, все будет так, как решишь ты. Всегда так было.
– Кристи, что несноснее? То, что я страдаю, или то, что вам всем приходится смотреть, как я разыгрываю страдания? Кому хуже?!
– Ты неправа. Я же помочь тебе пытаюсь.
– А Диего? Я не видела его неделю. Думаешь, он придет ко мне в больницу? Нет. Потому что он снова принялся писать. И я не против, если муж нашел две-три помощницы, чтобы в перерывах их трахать.
– Фрида, я видела его вчера. Как ты и просила, помогла навести порядок в мастерской. Только о тебе и говорил. Выглядит потерянным. Я рассказала, что тебя снова мучают боли. Он спрашивал, а работаешь ли ты, рисуешь ли.
– Боже, Кристи, как, по-твоему, мне работать? У меня даже ногти болят. У меня болят волосы, веки, у меня болят пальцы, мне больно дышать!
Фриде двадцать семь лет, и ее переполняет чувство, что за свою жизнь она так ничего и не сделала, совсем ничего.
И к пальцам на ногах она не дает притронуться.
Кристина смотрит на сестру Фриду, сестру, что вступила в необычный брак с известным художником, сестру, что годы прожила в Гринголандии, сестру, что ходила на вечеринки с
Сестра показывала ей работу, написанную в Нью-Йорке. И теперь об этой картине Кристина думает все время. В центре, словно каменная весталка, изображена Фрида, она буквально стоит на пьедестале, одета в роскошное бальное платье цвета светлой розы, розы, расшитой тончайшим кружевом, длинные перчатки покрывают тонкие руки, между пальцами – сигарета, сестра размахивает мексиканским флагом. Справа от Фриды виднеется Америка, испещренная лампами, небоскребами, дымящими заводами, трубами турбин, уходящими в землю. Слева – Мексика с ее величественными пирамидами, утрированными хищническими цветами, чьи корни подпитывают землю, чувственный симбиоз солнца и луны, смерть, что гримасничает, и соитие, приносящее женщинам наслаждение. Две губы – как две двери, впускающие в Великую неизвестность.
Фрида, изображенная на границе миров, предстала перед Кристиной настоящей знаменитостью, знаковой фигурой. На постаменте написано: «Кармен Ривера». Кристина спросила, почему это имя. «Ею я была там, Кристи, другой, выдумкой великана, женой Диего Риверы».
Кристина всеми силами тоже хотела бы стать другой.
Понять, каково это – убегать от самой себя.
Один из первых портретов, который сестра Фрида принялась писать после Аварии, был ее, Кристины портрет. И ей было так приятно. Ей нравилось сидеть перед сестрой, которая еще не могла ходить, и позировать. Кристина на холсте получилась невероятно красивой. Фрида говорила: «Напишу тебя в стиле Боттичелли!»
Они сидят в саду, во дворе их синего дома, тут же Кристина десять лет назад позировала в белом платье, в саду, где они девчонками играли в убежище брошенных. Каждая по очереди становилась принцессой, покинутой возлюбленным в темнице (темницей был огромный кедр, что рос посреди патио). Их собственное понимание легенды о Попокатепетле и Истаксиуатль. Принцесса жалобно звала на помощь, а ее возлюбленный воин возвращался и вызволял красотку. Дерево превращалось в
Фрида ведет беседы с Диего, со своей болью, спорит с ними и выдвигает требования; но о чем она не говорит, так это о последней беременности, хотя на теле ее все еще остались шрамы. Супруги вернулись в Мексику, и в скором времени Фриде пришлось сделать аборт – врачи снова решили, что ребенка не выносить. Об этом она никому не рассказала, только ей, Кристине, и ни слова Диего. Фрида ей также рассказала о выкидыше, который пережила в Детройте. Кровь, поток крови, кричащая подруга Люсьена, кусочки зародыша, молот, что бьет между ног и выходит через горло, разноцветный потолок и, в конце концов, Диего и его не вызывающая никаких сомнений любезность. Она не сможет родить ребенка. «Все просто, Кристи, отныне я буду спать только с женщинами, не хочу снова оказаться на больничной койке!» Кристина понимает: Фрида хочет шокировать ее, но шокировать кого-то – для Фриды это повод посмеяться, это ее защитная броня; Кристи сходила с ней на аборт, и больше они об этом не говорили.
Недозволительные перешептывания, полные горечи.
– Кристи, я думала, что в Мексике у нас все наладится. Но потом меня осенило. Я надеялась, что Мехико станет своеобразным приворотным зельем. Надеялась, что повстречаю здесь оставленного призрака Диего, который дождался меня. Будто Мексика и США – два измерения в разных галактиках. Уезжая, я бы спрятала своего милого маэстро в шкафу и обложила все нафталином, сохранила бы по крайней мере мексиканского Диего; а когда бы вернулась, увидела его таким же свежим, каким когда-то встретила. Понимаешь, о чем я?
– Думаю, да. Но мне кажется, в шкафу у тебя осталась бы фантазия о твоем маэстро. Но не сам Диего.
– Почему слава в Мексике ему не так важна, как слава в Штатах?
– Фрида, Мексику он уже покорил.
– И меня он тоже покорил, Кристи.
И вот две сестры, ставшие с годами более молчаливыми, сидят в саду отца и пьют кофе с корицей; жёны без мужей, они ищут тень под деревом, убежищем брошенных.
– Кофе слишком сладкий.
– Это ты настояла на корице.
– Я просто хотела напомнить тебе вкус Мексики.
Желто-песочный
У Диего роман с Кристиной.
У Кристины роман с Диего.
Фрида не знает, какой из двух вариантов выбрать.
Солнечно-желтый
В квартире полно народу, двери открыты семь дней в неделю! Приглашены все: одетые с иголочки щёголи и бедняки, ворчуны и поэты; чтобы Фрида впустила тебя, нужно всего лишь залпом осушить стакан.