Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 14)
А что касается Диего, оживленно рассказывающего американским друзьям об эпопеях времен Сапаты, то Ривера не спешит упоминать, что все десять лет, пока в Мексике шла Гражданская война, он провел в Европе. Конечно же, в 1910 году Диего ненадолго вернулся, эти воспоминания и придают его байкам более правдивый характер; но на деле в Мексику он приехал, чтобы показать и продать картины парижских кубистов, главной покупательницей которых была сама госпожа Диас, жена диктатора!
Но все это неважно, гринго нужны красивые истории, а значит, можно немного приукрасить – ведь так?
То, что Нельсон Рокфеллер хочет увидеть на стене, обладает невероятным значением: масштабный, красивый сюжет – ч
Ривера обещает, что никого не подведет.
Красный оттенок Манхэттена
– Хочу разукрасить десерт, что думаешь? – спрашивает Фрида, заглядывая в комод. – Или, может, взять один цвет?
– Разукрасить десерт? Фрида, ты отравишь Диего!
– Он этого и заслуживает, к тому же так симпатичнее, согласна? Красный, синий, зеленый. Пойду поищу кисти и краски.
– Отныне никакого пудинга, мы уже битый час мешаем тесто, аж тошно!
– Люсьена, я сижу в этом отеле уже который день, надо придумать, чем заняться. Диего до сих пор нет! Не собираюсь с утра до вечера читать детективы.
На часах начало третьего ночи, в своем нью-йоркском номере отеля «Бребурт» Фрида вместе с подругой Люсьеной Блох возится на кухне. Она вдруг придумала приготовить для Диего пудинги. Девушки рисовали очаровательные трупы – одно из любимых развлечений, – Люсьена мечтательно вздыхала, глядя на изобретательную порнографию работ Фриды. Груди невероятных размеров и стояки, изысканно показанные в разных ракурсах. Фрида объясняет: «Моя дорогая Люсьена, в обнаженном теле нет ничего постыдного, постыдным бывает только взгляд на эти картины».
А потом Фрида захотела приготовить пудинг.
– Сейчас? – удивилась Люсьена. –
Фрида Кало и Люсьена Блох стали неразлучны. После выкидыша мексиканку положили в больницу, и все это время молодая американка швейцарского происхождения ни на шаг от нее не отходила. То помогала Фриде подняться, умыться, одеться и рисовать, то успокаивала ее, словно сестра. Вслед за четой Люсьена приехала из Детройта в Нью-Йорк, чтобы помогать Ривере расписывать стену в «Рокфеллер-центре». Она начала работать на Диего, и платит он ей не всегда, но приверженность художнику для нее важнее денег. Для Люсьены это дело принципа.
Она никогда не забудет, как познакомилась с известной парой. Случилось это на персональной выставке Диего в Музее современного искусства. Люсьену пригласили на ужин в честь великого мексиканца – в то время она уже принадлежала к творческим кругам Нью-Йорка и собиралась взять бразды правления отдела архитектуры в школе Фрэнка Ллойда Райта. Расстроенные, что никто говорит по-испански, организаторы посадили Люсьену Блох рядом с Диего, поскольку оба хорошо владели французским. Вечер прошел гладко, Диего очаровал Люсьену невероятными рассказами и теориями о взаимосвязи материи и механики, она была без ума от «самого обсуждаемого художника по эту сторону Атлантики» – так его описали в газете «Нью-Йорк Сан». А потом к Люсьене подошла роскошно одетая миниатюрная дама и предложила выйти на перекур на террасу музея. Отойдя в сторону, удивительное создание злобно прошептало Люсене на ухо: «
Отец-музыкант также был и фотографом. Он приучил дочь постоянно носить с собой фотоаппарат – породнившись, уроженки Швейцарии и Мексики постоянно вспоминали, как проходило детство, обсуждали, чему их научили отцы и какие виды пленок они знают. В тот вечер Люсьена и Фрида незаметно ушли с вычурного ужина в Музее современного искусства в квартал Гринвич-Виллидж, где располагался бар «Синяя свеча» – Люсьена в нем часто бывала. Фрида поняла, что эта девушка не собирается спать с ее мужем, она хочет просто с ним работать. Люсьена была околдована этой маленькой, хрупкой и прямолинейной богиней, ее сногсшибательным и меланхоличным юмором.
– Фрида, а может, в тебе течет кровь ашкеназов[77]?
– Люсьена, я уверена: отец мой – еврей.
– И мой тоже,
Говорили они обо всем на свете.
И вот посреди ночи Люсьена и Фрида все еще украшают десятки маленьких десертов, которые стоят на всех поверхностях в квартире, словно произведения искусства, распиханные наспех пьяным директором музея. Фрида вставляла в пудинги цветочные бутоны, нитки, бусы – все, что попадалось ей под руку, при этом постоянно наливая себе и подруге полные стаканы бурбона.
– Фрида… А почему ты не творишь в Нью-Йорке?
– Я творю! Посмотри, сколько здесь уродливых десертиков.
– Фрида, я имею в виду картины.
– А ты знаешь, где он?
– Нет, не знаю.
– Но ты знаешь с кем, он даже не скрывает свой новый роман с Луизой Невельсон. Она с самого начала крутилась вокруг него. Знаешь, Люсьена, на самом деле это женщины приходят к Диего, а не он к ним. Не замечала? Все хотят получить свой кусочек Риверы.
– И похоже, его все устраивает.
– Знаю. Хочется в Мексику вернуться. По маме скучаю.
Мать Фриды умерла почти год назад, в сентябре 1932 года. Точнее – 15 сентября. Фрида пьет очередной стакан виски. Жадно глотает, словно вдыхает воздух. Чтобы взять себя в руки. Чтобы забыться. Краем глаза за ней наблюдает Люсьена. Непросто понять внутреннее состояние Фриды Кало: в мгновение ока веселье сменяется отчаянием и наоборот. Так же тяжело определить, пребывает ли Фрида в реальности или окунулась в мир фантазий, – вот подруга вроде здраво рассуждает, но вдруг ударяется в мечтания и начинает нести какой-то бред. Хоть трезвая, хоть пьяная. И Люсьене это безумно нравится, больше, чем все остальные достоинства Фриды. Ей нравится, что одной ногой подруга в этом мире, второй – в другом, жизнь для Фриды – игра в классики: брошенный камень попадет либо в ад, либо в рай, и ты радостно скачешь на одной ноге до этого камушка; жизнь – суровая игра, во время которой на земле мы незамысловато рисуем радугу. Фрида не стыдлива, не глупа – странно, конечно, но ее скорее назовешь манипулятором и пронырой, а еще она иногда ребячится и изъясняется на выдуманных языках: так Фрида заметает следы. Чтобы другие ее не нашли или же она сама?
Через два месяца после выкидыша Люсьена поехала с Фридой в Мехико, а Ривера остался в Детройте заканчивать фреску. Фрида как можно скорее вернулась к матери Матильде; судя по тревожным новостям из Койоакан, той оставалось недолго. Фрида едва оправилась после потери ребенка. Выписавшись из больницы, она только и делала, что писала неожиданные, поражающие своей красотой картины, наполненные страданиями и переживаниями. Из-за непогоды самолеты отменили (у Фриды чуть нервный срыв не случился), и тогда они поехали на поезде. Дорога заняла несколько дней, и все эти дни она проплакала. Прежде чем пересечь границу, поезд проехал через Индиану, Миссури и Техас. На стоянках девушки пытались дозвониться в Мехико, но их так и не соединили: сказали, что река Рио-Гранде разлилась и связи между странами нет.
– Вообще-то не Рио-Гранде, а Рио-Браво[79], – бурчала Фрида.
На стоянках они ходили обедать. Между собой девушки разговаривали мало. Фрида смотрела на небо, словно пытаясь выследить предательский самолет, на борт которого ее отказались брать. Когда поезд стоял бесконечно долго, по требованию Люсьены они шли в кино, девушка при любом удобном случае хотела отвлечься от бездонного горя, куда с головой погрузилась ее подруга. Забившись в купе, Фрида твердила: «Если мама умрет, в этом мире я останусь одна». Или: «Диего так далеко, давай вернемся». Или: «Я мать, потерявшая ребенка и маму».
Люсьена думала о картине, которую писала Фрида. Ничего подобного она в жизни не видела. Когда Фрида показала полотно, у Люсьены по спине холод пробежал. На холсте изображена рожающая женщина, ноги ее широко раздвинуты, из волосатой промежности с красными разбухшими губами выходит голова уже взрослого ребенка с чертами Фриды – такие брови не спутать с другими, – но без волос; ребенок выглядел мертвым: глаза закрыты, шея расслаблена, на белую простынь пролита кровь; голова роженицы печально закутана в покрывало, которое напоминает саван. В этой простенькой комнате, где не место для жизни, лишь одно украшение – над кроватью висит икона «Скорбящая Богоматерь».
Жуть! Люсьена тогда спросила ее, кто под покрывалом. «Не знаю, Люсьена, об этом я не думала. Может, это и есть смысл моей живописи, выдавливать ее из своего нутра», – и Фрида рассмеялась.
Они приехали в Мехико, и через неделю Матильда Кальдерон Кало умерла. Глава семьи. Ее мать.
Фриду охватила всепоглощающая душевная боль. Она надела безэмоциональную маску. Закрылась в своей печали на все замки. Наотрез отказалась смотреть на тело. Шесть сестер облачились в черное, братство без брата, никто не посмел сообщить новость отцу Гильермо; уединившись у себя с пианино, он перестал играть Бетховена и Штрауса – своих любимых композиторов, зато исполняет теперь Шопена.