Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 13)

Фриду увезли на скорой в больницу Генри Форда. Потрясенные, без сил, Люсьена и Диего смотрели, как ее укладывают на носилки. Врачи сосредоточены – жизнь больной висит на волоске. В дверях операционной Фрида приподнимается на локтях, ищет мужа: «Диего, Диего, где ты? Взгляни на потолок! Только взгляни на него! Какая красота!»

Диего смотрит на потолок, потом переводит взгляд на Фридочку – ее увозят в палату и закрывают двери, он переливается разными цветами; он провел ночь не дома, потолок переливается разными цветами, появляются орнаменты и геометрические фигуры, будто в церкви, этой ночью он ушел, да; закончив работу в полночь, он вышел и понял: ему нужны женщины, самогонка и немного легкомыслия, порой Фрида слишком тревожная, рядом с ней не отвлечься, не забыть о том, что все мы смертны и что на земле мы находимся благодаря некой ничтожной, важной и забавной волшебной силе, рядом с ней запрещается забывать, что все мы почки и кожа непотухаемых пожаров, в ней слишком много напряжения; этим вечером он не пришел, иногда, а может, и часто ему надо побыть одному. Но жизнь без Фриды превратилась бы в бледную звезду. В долгую унылую прогулку, освещаемую лишь уличными фонарями.

Его окутывает печаль.

Красная Кармен

Диего спрятался во дворе больницы, Фрида требует, чтобы ей принесли сына. Она хочет его увидеть, оставить, спрятать от посторонних глаз. Это ее сын, никто не имеет права забирать его! Врачи объяснили Ривере, что плод вышел кусочками, что нечего показывать, все в мусорку выкинули; прячась от жены, Диего скрылся в печали. «Диего, я хочу его нарисовать, я хочу написать его лицо. Не хочу его придумывать, хочу нарисовать настоящие глаза, рот, череп! Я должна! Иначе для меня он не существует. Он не вернется, не останется в нашей памяти, он будет пленником Лимба!» Фрида ослаблена, но ярости ей не занимать. Не обращая внимания на врачей, она встает, выходит из палаты, бродит по коридорам в поисках пропавших остатков плода и в конце концов, обессиленная, теряет сознание.

Ривера прекратил работать, больше он ее не оставляет, тачками привозит цветы, на которые она даже не смотрит, часами гладит кончики ее пальцев, пока уставшая, воинственная Фрида в полусне отворачивается к голой стене и плачет.

На третий день по просьбе Фриды он приносит кисточки и краски. Она также требует медицинских книг и железных листов. Хочет писать поверх, в технике ретабло, маслом по металлу.

Сначала Фрида Кало рисует кровать без одеяла, накрытую белой простыней. На металлическом каркасе написано: «Детройт, больница Генри Форда, июль 1932 года». Чтобы было к чему пришвартовываться. Кровать, парящая между пустынной землей коричневого цвета тоскливой осени и бескрайним небом – предвестником потопления, – символизирует чудом спасшуюся после шторма лодку. Вдалеке, словно мираж, заводы очерчивают бездушный индустриальный пейзаж.

Вытянувшись на краю невзрачной кровати – вот-вот упадет, – плачет полностью раздетая Фрида с бровями, похожими на птицу, а под тазом ее плодятся новые пятна крови. Груди свисают, живот, как у беременной, все еще круглый. В этой кровати, навевающей чувство тревоги, Фрида кажется совсем крохотной и неприметной. Правой рукой она держит шесть длинных нитей, привязаны они к предметам, летающим вокруг нее, словно воздушные шарики, которые радостные мексиканцы по воскресеньям покупают в парке Чапультепек. У земли на конце красных веревок (артерий, лент) привязаны: сиреневая орхидея, металлическое устройство и женский таз, напоминающий своей формой печальную бабочку из кальция с окаменевшими крыльями. Те, что поднялись вверх, удерживают большую улитку – возвышающийся трофеем кусок плоти: на нем изображена нижняя часть женского живота в разрезе. А в середину к огромному зародышу мужского пола, тотемному, вылепленному и нетронутому, словно пуповина, словно последний жгут, тянется нить.

Это отчаянный крик боли из детской книги. Ужастик, что слушают, свернувшись под одеялом.

Странная композиция притягивает и завораживает, заставляет задуматься над смыслом каждой детали. Почему кусок скелета и улитка? Почему цветок и брошенное металлическое устройство? Каждая деталь – это сокровенный символ, а каждый символ – это дверь, которую можно открыть; с тем же волнением каждый вытягивает карту из колоды смерти. Здесь есть все: чувственность, тело, нежность и страх, матка и космос. В этой наивной неподвижности ощущается пульс и биение сердца.

Чувственная орхидея, закрытые лепестки, неспешность улитки, мягкость, усики, раковина, защита, роды, кров, живот, неисправный механизм, переломанные кости, пустой таз, подаренный цветок, кровотечение, слизь улитки, турбина, фиолетовый, сиреневый георгин, нить, сон, сын, живот, зародыш, закрытые глаза, мертвый механизм, небо, кровь, прибор, дыхание, неспешность, кусочки, плавкий, скелет, маска, внутри, снаружи, nowhere[69], Детройт.

Фрида Кало никогда еще так не рисовала.

«Никто так не рисует», – думает Диего Ривера.

Политический красный

Уезжая наконец-то из Детройта в Нью-Йорк, Фрида чувствует себя лучше. Морские берега иссушают тревогу. В Детройте она ощущала себя словно в ловушке, как прежде и в Сан-Франциско, и порт в Нью-Йорке теперь успокаивает ее. Вот бы прыгнуть в воду и уплыть. Удрать неспешно и ощутить дуновение ветра. К морю она поворачивается лицом, к городу – спиной, и в этот миг ее не существует. Лишь бесконечные плоскости, отражающиеся друг в друге, – небо и вода – позволяют скрыться от этого мира. Как и зеркало, прикрепленное к верхней балке кровати с балдахином, в которое она любовалась после операций.

Сюда они были приглашены лично Рокфеллером-отцом. Разместив их во дворце, промышленный магнат заказал у Диего фреску. Вызов как раз для Риверы. Еще один. Нельсон Рокфеллер, сын, захотел украсить стену Ар-си-эй-билдинга[70], шедевра невероятной красоты высотой более двухсот пятидесяти метров, построенного в стиле ар-деко и похожего на стальное лезвие, что протыкает нью-йоркское небо. Это самое впечатляющее здание «Рокфеллер-центра», огромного комплекса, который появился в районе Манхэттен, в Мидтауне. Самый настоящий город в городе. Под фреску в вестибюле, в центре притяжения всех нервных подвыпивших ньюйоркцев, выделили сто квадратных метров. И своей религии Диего остается верен! Рокфеллеры не приняли во внимание споры, разгоревшиеся вокруг работы Риверы в Сан-Франциско. И вокруг работ, выполненных в Детройте… Ведь он уехал, оставив после себя шквал скандалов – но разве можно ждать от него чего-то еще? Его осуждали за изображения голых тел, развращающих общество. Также говорили, что он осквернил саму сущность Детройта, скрыв его духовную и культурную суть; а еще его работы таили в себе коммунистический манифест. Ну и шумиха же поднялась в Мичигане!

Но Нельсон Рокфеллер встретил Диего с распростертыми объятиями. Он сам выбрал тему для mural в Ар-си-эй-билдинге: «Человек на перепутье, с надеждой смотрящий на выбор нового и лучшего будущего». Programme[71]. Задумывалось, что здание украсят Матисс и Пикассо, но этим займется Диего Ривера.

Мэри и Нельсон Рокфеллеры часто приглашают чету художников составить им компанию на приемах (может, красуются ими?) и даже зовут их к себе на простенький ужин. Мэри Рокфеллер с любопытством расспрашивает про Мексику, страну, на карте близкую, а от American way of life[72] далекую. Небезразличная к искусству, именно она невзначай подтолкнула мужа к выбору – позвать Риверу. Американский богатей с радостью встретил мексиканскую пару; не ровен час, и в Штатах они станут легендой. Фрида рассказывает, что для нее коммунизм – всеобщая лихорадка, объединившая толпу в честь 1 Мая на площади Сокало, а не московские упрямые партаппаратчики, поросшие мхом. Описывает мятежный дух своего народа, клянется: как вчера помнит Мексиканскую революцию 1910 года, разгоревшуюся из-за переизбрания Порфирио Диаса. Как и ее муж, Фрида любит преувеличивать, выдумка звучит красивее, чем правда… Рокфеллерам она рассказывает, что, еще будучи девочкой, собственными глазами видела, как в 1914 году Эмилиано Сапата схлестнулся с войсками Каррансы. Голодные и обессиленные сторонники Сапаты бродили по Мексике, и ее мать Матильда впустила их в дом: делала им перевязки, выхаживала. Точно, точно! И раньше было нечего есть. «Кукурузных лепешек тогда было днем с огнем не сыскать!» – увлеченно рассказывает Фрида, в то время как слушатели пробуют самые изысканные блюда в ресторане, расположенном в «Барбизон-плазе». И Диего – ну куда без него – добавляет, что лично сражался на стороне Сапаты! Фрида описывает, как детство ее проходило среди раненых мужчин, под шум схваток, взрывов. «По ночам я засыпала под свист пуль», – говорит она, глядя в глаза Мэри Рокфеллер, которая готова была слушать еще и еще. Ведь истории эти увлекательнее, чем кино.

Действительность более двойственна. Фрида Кало также врет про дату рождения, говорит, что родилась в 1910 году. Необычно быть ребенком революции – так ведь? Она не признается слушателям, что из-за капитуляции диктатора Диаса семья Кало лишилась комфорта и стабильности. А ее мать Матильда, что помогала партизанам, уж точно не была связана с революцией, как это любит рассказывать Фрида. До Гражданской войны, благодаря государственным заказам, ее отец Гильермо зарабатывал хорошо: ему поручали что-то вроде фотоотчета доколумбовских памятников и построек колониальной эпохи. Семье он обеспечил жизнь зажиточных буржуа, по собственным чертежам построил в Койоакане роскошный дом, но после окончания Порфириата[73] особняк пришлось заложить. В начале Гражданской войны Фрида была маленькой девочкой и не восприняла падение уровня жизни родителей так, как они сами. В то же время она научилась ходить и говорить так, чтобы не тратить лишнего, научилась помогать коллективу. Благодаря своему пылкому темпераменту Фрида стала поборницей идей и брак заключила, как и сам Диего, с идеологической подоплекой. Юная художница обожает коммунистическую литургию, так же ребенком она любила рассматривать распятую плоть Христа, отблеск золота на иконах и вдыхать благоухание ладана. Политическое пристрастие для Фриды – это поклонение: песням, что горланят, товарищам, с которыми на «ты», серпу и молоту, приколотым к бутоньерке.