Клементина Бове – Ужель та самая Татьяна? (страница 91)
Евгений загремел.
– Как бы не так!
А если это всё судьбою станет!
Скажи ты бабочке «пустяк», а ну, скажи!
Ведь для неё пустяк твой – дважды жизнь!»
Я помню —
историю про бабочку, и тут виденье – мимолетное – чёрная
линия, спускающаяся прямо к —
Сия история, читатель, не нова,
Евгений потерпел в ней пораженье;
Но это мимолетное виденье
Успело всё спасти едва-едва:
А будь иначе – так, как двести раз
Иль двести тысяч раз уж сыграно для нас, —
Тогда б сейчас стремительно Татьяна
Сбежала вниз, из библиотеки – вон,
За сцену, своему верна предначертанью;
Евгений в одиночестве – а счастье
Ведь было так возможно! – но
Меж пальцев, как песок, просыпалось оно;
Сражённый, преклоняет он колена
На лестнице – а уж верти´тся сцена,
И лестница с аккордом мрачным и глухим
Со сцены уезжает вместе с ним…
И мы б тогда оплакали его
(и даже я, хоть плакать не умею),
Да и Татьяну – всё гадая, отчего
Она не бросилась ему на шею,
Сама прекрасно понимая, что
Жизнь без любви – пустейшее «ничто».
А кто внутри Татьяны?
Это Ленский!
А в нём?
Ах, Ольга! И её муж деревенский.
Оплачем их, не злясь на их понты:
На всякого довольно простоты.
Они – матрёшки и внутри – пусты.
Но пусть на сей раз будет все иначе.
Я верю в то, что к нам воспоминанья
Приходят не случайно – посылает
Их кто-то нам в счастливую минуту,
Когда стрела, насквозь пронзив нам сердце
В далёкие отроческие годы,
Ожив внезапно, может изменить
Теченье – не сюжета, нет! – но жизни;
И пусть сюжет рассказан многократно,
Пусть наизусть его давно все знают,
По опере и длинному роману
в стихах, —
но, думаю, одно воспоминанье
Способно жизнь перевернуть влюблённых двух сердец,
Им предложив совсем другой конец…
Роман в стихах, ты – старец двухсотлетний,
поэзии бессмертный образец,
приявший тяжкий классики венец,
энциклопедия сословий благородных
и кладезь живый шуток старомодных, —
позволишь ли печальный твой финал
поправить так, чтоб автор не брюзжал?
И вдруг…
Словно бы сквозь два столетья рука протянулась к Татьяне,
Тонки персты; вот, розовея, раскрылась ладонь;
Горстка черники на ней, только что сорванной, свежей —
Вот он, вкус отрочества, вот он, вкус детской мечты,
Вкус того лета, трагичного и счастливого одновременно,