Клаус Манн – Благочестивый танец: книга о приключениях юности (страница 12)

Фрейлейн Лиза, спортивная, но пресыщенная оккультными знаниями, скромно потупила свой огненный взор. Но Андреас знал, что тесные и чудные догмы, подогревавшие этот взгляд, вовсе не были той тайной, что он стремился раскрыть. Фрейлейн Барбара, подавленная, кусала губу, как отруганный ребенок, который вдруг призадумался, – как же бездумно накрашены эти губы! Фрейлейн Франциска, пестрая и деловитая, прищурив глаза наблюдала. Паульхен, молочно-бледный, нервозно сжимал свои невесомые, надушенные руки.

Но потом разговор продолжился. Внезапно они заговорили о таких далеких и вопиющих вещах: обсуждали кровавые события в Китае. Одному толстому министру вспороли живот и заполнили его живыми крысами. Господи, как его пронзительный министерский вопль разнесся по всей стране! Хищники пожирали его изнутри. Барбара подбросила имя Карла Мая, красноречиво превознося его до небес. «Вот это – настоящее, – повторяла она вновь и вновь, – вот, где все начинается!»

Андреас размышлял над словами, когда-то услышанными, такими неуверенными и гордыми. «Вот наша молодость, – говорила одна девушка, – что же с ней? У нашей молодости нет никакого пафоса, – ее голос стоял у него в ушах. – Она трусливо отрекается от страдания и ничего не хочет знать о нем. Эх, какие простые пути, казалось, нашла она из этого хаоса...» Но эта девушка была на стороне своего отца, а он был героем, потому что самостоятельно познал великое и смог сотворить произведение.

Андреас сидел среди презирающих этот голос, он сидел, беспомощный и удрученный среди них и размышлял. Вот они, возможно, никогда не сотворят произведение. Может быть, этого и не нужно. Ведь у него дома тоже стоял плод его мучений и стараний, прикрытый тканью, как мертвец. Может быть, это удел уже появившихся детей – надвигающейся новой власти? Но Андреасу чудилось, что он скоро ощутит, после стольких мучительных раздумий, что что-то новое произойдет с этим поколением на земле.

«Взрослые» разговаривали на другом конце стола о литературе. Госпожа Майерштайн сообщила, что она поклонница Диккенса, но профессор Зонн уверял ее, что тот уже давно устарел. В итоге вдова сказала: «Как бы то ни было, а книги – это мое любимое блюдо», – над чем сама же и рассмеялась до приступа кашля. Профессор Зонн тоже смеялся. Смеялась и рахитичная Генриетта, что производило страшное впечатление, так горько она это делала, скривившись. Среди всеобщего смеха Андреас услышал воркующий голосок фрейлейн Лизы: «Христос – тот единственный случай, когда это преодоление...»

Тут все встали из-за стола.

После обеда фрейлейн Франциске и Паульхену нужно было ехать в кабаре, где они работали. Андреас поехал с ними, но он так устал, что мало чего увидел.

В небольшой красной ложе, куда его провели, он сидел с полузакрытыми глазами и сигаретой, зажатой между пальцев. Пока его друзья переодевались, он смотрел на сцену. Выступала Альма Цай– зерихь – правление и дирекция заведения в одном лице. Она стояла тощая и злобная, в золотом парчовом платье и пела ледяным тоном с презрительной мимикой свои неприличные песни. В одной из них говорилось о путешествии на По... Это служило поводом для многочисленных шуток. «Нам все равно, – был припев, которым госпожа Цайзерихь завершала свои веселые строфы, – не так уж важно, все одно». Ее голос был холоден как сталь.

Андреас предпочел закрыть глаза и ждать, пока Франциска не взойдет на сцену. Он ее едва узнал. Как сквозь пелену он видел кого-то вроде девочки-апаш, стоявшей между черных кулис с лютней и красным платком на шее. Будто через пелену ее голос поднимался к нему, ее грубый, тяжелый, бездушный голос. «С тех самых дней люблю я всех, – пела она. и ее лицо ярко, по-деловому строго возвышалось над красным платком, – это моя юность, а если я больше никому не нравлюсь, то пусть меня похоронят...» Без какой– либо жалобы, с обреченной уверенностью голос девушки доносил до него эти слова. Лишь во время исполнения он обратил внимание на то, как плох был ее немецкий. Да. ведь она была русской, выросшей в Париже. Песня сопровождалась протяжной, рокочущей мелодией.

Потом Франциска прищурила глаза, которые до того были широко открыты и, оставаясь с неподвижным лицом, исполнила длинную балладу – много однотипных строф, наподобие литании, со смешным и одновременно жутким содержанием. В них было много гротескного страдания: хромая собака, старый поэт и дева. И вот уже казалось, что у фрейлейн Франциски растет борода – черная, лохматая разбойничья борода на ее напудренном лице, когда она хриплым голосом неподвижно повествовала:

 

«Девчонке было четырнадцать лет,

она оставалась девицей,

да-да, непорочной девицей.

Чтоб наказать ее за это,

Господь послал ей бороду,

Да-да, густую бороду».

 

В полусне Андреас видел, как на лице этой странной певицы появилась большая кудрявая борода. Но потом она ее стряхнула, пропела насмешливую мораль песни, подчеркнуто серьезно поклонилась и сошла со сцены.

Паульхен танцевал после нее. Тихая, сентиментальная мелодия веяла из оркестра. Паульхен, до подбородка в фиолетовом шелке, летал невесомо, одухотворенно, захваченный гибким, восторженным полетом своего тела, скользившего от кулисы к кулисе, вперед к рампе. Он то склонялся, словно погибая, к земле, то вновь поднимался, вытягивался, восхищенный, сам охваченный движением, которое он рождал, раскидывал руки, стоял высоко на носках, покачиваясь, подрагивая и вибрируя так, словно готов был вылететь в зал и, поднимаясь ввысь, раствориться в воздухе. Его голова была чуть склонена вбок – эта пустая, легкая голова, рот полуоткрыт, обведенные черным глаза – словно угасшие. Этот танец назывался «Вечерняя молитва птицы». Название придумал он сам.

Он поклонился, неожиданно ослабший и ослепленный софитами. Андреас, сидевший подперев подбородок рукой, охваченный глубочайшим необъяснимым умилением, вдруг почувствовал, как непроницаемо-матовый взгляд этого молочно-белого, холодного лица устремился к нему, остановился и погладил его.

Потом Франциска и Паульхен пришли к нему в ложу, сказали, что хотят еще погулять, спросили, не пойдет ли он с ними. Но Андреас слишком устал, и поэтому только поблагодарил их. Собственно, он лишь сейчас заметил, как пышно нарядилась Франциска. Ее накидка была, как у императрицы – из белого горностая, и высокие перья цапли колыхались у ее лица. На запястьях позвякивали многочисленные браслеты. Паульхен стоял рядом в дамском пальто с мелкими оборками и большой светло-серой фетровой шляпе. Уже на выходе Андреас обратил внимание, что кабаре, в котором пела Франциска, называлось «Лужа». Перед началом он этого даже не заметил.

В своей большой комнате он заснул моментально, как будто принял снотворное. Поначалу он, правда. немного побаивался этой новой кровати, не зная еще тех опасностей, которые она в себе таила. Но и в этот вечер, засыпая, он сложил ладони вместе.

 

***

 

Поздно ночью он проснулся. Или было уже утро? Над кроватью склонилось чье-то лицо. Оно было ярким, строгим, но все же полным теплоты. Он не узнал его. Почувствовал только, что оно сказало ему несколько слов: «Ты уже спишь? Спи спокойно,

мой маленький Андреас», – наклоняясь к нему все ближе, наверное к его губам. Оно было такое доброе, как лицо матери, нежное, как у любимой после первой ночи, таинственное, как лицо сестры. Оно было полно противоречия, как лик самой жизни. Спящий видел это. но не осознавал, просто лежал со сложенными ладонями, как верующий, который знает, что однажды постигнет

В это время вдова Майерштайн, все еще бодрствуя, сидела неподалеку⁷. Все уже разошлись. Взгляд вдовы, обычно сверкающий, будто выключили. Казалось, что на широком женском лице прикрепили светло-голубые стеклянные глаза. Рядом недвижимо и все так же растерянно сидела мать. «Сейчас фрейлейн Барбаре все же нужно рассчитаться», – сказала вдова. Но не получила ответа. Мать, с которой она хотела поговорить, только смущенно и очень внимательно оглядывала всю комнату Щеки ее были синими. Неожиданно дочь словно в ужасе вскинула руки. Но оказалась, что она всего-навсего поправила прическу. Ее красные, но тщательно ухоженные пальцы жестко прошлись по волосам.

Снаружи в кромешной темноте коридора Франциска и Барбара встретились. Фрейлейн Франциска произнесла без какого-либо повода, причем ее голос был мягче обычного: «Андреас уже спит». В ответ фрейлейн Барбара поспешно спросила: «Паульхен дома?» Фрейлейн Франциска ответила: «Нет, он у знакомых». На это полная девица только опустила голову. Словно оглушенная она пошла, тяжело ступая. Она пережила этим вечером столько волнений, добывая деньги.

Фрау Майерштайн в комнате склонилась над ледяной решеткой кровати, в которой дремало ее дитя, сморщенное и некрасивое. «Как мила», – сказала она с вымученным усилением и вновь повернулась к матери. Но та уставилась в пустоту и молчала.

Разговор между обеими женщинами не завязывался.

 

4.

 

Утром Андреаса разбудила Генриетта. Она, разумеется, не прикоснулась к нему, наоборот, молчаливо стояла над спящим, держа в руках завтрак. Под ее серым, острым взглядом он задвигался, перевернул голову на подушках, вздохнул, хотел улыбнуться, но улыбка почти сразу исчезла с его лица. Затем он открыл глаза, посмотрел на Генриетту, бегло изучил ее маленькое, болезненное лицо, ее искаженные черты с резко выделяющимся красным ртом, высоким лбом и приглаженными волосами. Затем взор устало перешел с нее на большую чужую комнату пансиона. Каждое утро ему казалось, будто он просыпается в гостиничном номере, в том самом, где он вынужден был коротать ту ужасную, бессонную ночь и который после пробуждения оказался так чужд ему – с тем дешевым ковром, умывальником и маленькой книжной полкой. Со своей кровати, придвинутой к стене, белой и узкой, украшенной странным островерхим балдахином, он оглядел обстановку не то чтобы недовольно, но как-то мрачно. Перед ним на круглом подносе, наполовину скрытом периной, стоял завтрак. Но он даже не посмотрел на него. Ему уже было известно, что вдова не умела готовить чай. Он жил здесь неделю. Как проходили дни? Он не помнил этого, вернее, не хотел вспоминать. Лишь одно томное желание владело сейчас им: снова закрыть глаза. Прочь от этого ковра, прочь от Генриетты, прочь от умывальника – в темноту, которая поджидала его внутри.