Клаус Манн – Благочестивый танец: книга о приключениях юности (страница 11)

Фрейлейн Франциска, утомившись, тяжело сидела на кровати с сигаретой во рту. Андреас только сейчас заметил, что она была довольно небрежно одета, юбка и чулки на ней висели. Но цветовая гамма и качество материала были отменные. Впрочем, она напоминала ему кого-то, но он не мог сказать, кого.

«Сколько у тебя, собственно, денег?» – спросила она неожиданно и снова устремила свой взгляд на него. И он, все еще стоя в пальто около двери, тихо признался: «Еще восемьдесят пять марок». Не сводя с него взгляд, она произнесла: «Ну, мы что-нибудь для тебя найдем. Сперва должны пройти твои укусы. Садись ко мне на кровать». Андреас направился к ней через всю огромную комнату и присел рядом.

«Генриетта нехорошая, – сказала она после долгой паузы и серьезно потрясла головой, – недобрый ребенок». – Андреас рассмеялся этому. «Ах, – сказал он, – дети не бывают плохими – с ними всегда можно справиться». У него было такое ощущение, как будто перед ним предстала Мария Тереза со своим крошечным кавалером. «Да, – послышались ему как бы издалека слова незнакомки, сидевшей рядом, – это, конечно, верно».

В течение дня он познакомился с остальными квартирантами, это была исключительно молодежь. В общих чертах фрейлейн Франциска рассказала ему о каждом самое необходимое.

Вот фрейлейн Барбара, толстая и мужеподобная в своем синем костюме, с большим детским лицом, над которым смешно высилось нечто вроде шляпы-цилиндра. «Приветствую тебя, малыш!» – сказала она и радостно протянула Андреасу свою широкую руку в коричневой кожаной перчатке. «Она просто сбежала от своего маленького богатого отца-еврея, – кратко пояснила фрейлейн Франциска, – несмотря на то, что он содержал ее в своем комфортабельном дворце в Нюрнберге практически в роскоши. Полная неблагодарности, она убежала, а отец так и не смог разузнать, где она теперь находится. Чем она занималась днем, не могла точно сказать даже фрейлейн Франциска. Не исключено, что какими-то темными делишками – она крутилась с множеством молодых людей на бирже, хотя, возможно, она просто работала в модном салоне. Впрочем, хотя 011а демонстративно сожительствовала с одной бледной девочкой из балета, которая частенько оставалась у нее на ночь, но все же испытывала определенное восторженное чувство к Паульхену, танцору, который оказался коллегой Франциски. «Коллега?» – Андреас не понял, что она при этом имела в виду. Но его подруга спокойно ответила: «Да, мы с ним работаем в кабаре, да и после частенько проводим время вместе».

Паульхен тоже не заставил себя долго ждать. Нервно съежив плечи, он маленькими шажками вышел из своей каморки, обставленной светлой мебелью. На нем был теплый светло-желтый домашний костюм с гвоздикой в петлице. Быстро и немного вбок поклонился он перед новым приятелем фрейлейн Франциски. Протянутая им рука была прохладна и легка. «Очень приятно», – сказал он очень высоким, почти писклявым голосом и пугливо поджал тщательно напомаженный женский рот. Его лицо, заботливо ухоженное всяческими водами и эссенциями, было белесое, как молоко. И пустое. Такого лица Андреас еще никогда не видел. Глаза блекло и пугливо смотрели с этого лица на Андреаса. «Ну вот, теперь нам будет хорошо втроем», – сказал Паульхен и дернул плечом.

Фрейлейн Лиза тоже представилась: «Занимаюсь художественным ремеслом». Худощавая блондинка с чуточку жесткими горящими глазами улыбалась Андреасу. Ее руки скрывались в глубоких карманах зеленого шерстяного жакета, и она двигалась, как те заносчивые женщины, которые много занимаются спортом, – жеманно и вместе с тем по-мальчишески. Впрочем, за этим скрывалось то, чем она занималась, причем занималась с жадностью: высокими материями теософической и антропософической школы. Днем же она мастерила танцующие морковки из шерсти и кособокие раскрашенные бутылочки.

Ужинали все вместе в комнате госпожи Майер– штайн. Стол был чуть маловат для стольких людей, сидели довольно тесно. Госпожа Майерштайн, грубо смеясь, возглавляла «президиум» с дальней стороны стола. У нее был гость, профессор Зонн, который сидел рядом с ней. Господин имел профессуру в реалыюй гимназии, был бодр и общителен, с буйной шевелюрой, в клетчатом костюме и с белыми усиками. Ходили слухи, что он претендовал на руку овдовевшей госпожи Майерштайн, и это никому не казалось невероятным. Но несмотря на его надменную веселость, у него были неприятные, лживые, недобрые глаза.

Появилась и фрейлейн Анна, которая днями молча и прилежно работала в своей каморке с деревом, холстом и металлом. Она была толстая и короткая, в грубом льняном сюртуке, ее широкое лицо Будды выглядело закопченным, хотя было чисто вымытым. Оно казалось самым спокойным из всех.

Лампа так ярко освещала их лица, как будто хотела обнажить полностью и сделать каждое хорошо различимым без масок. Через весь стол профессор, который много путешествовал, сказал: «Да, Лондон надо познать, в Лондоне нужно провести месяцы, а Париж – весь как на витрине». И госпожа Майерштайн смеялась до тех пор, пока глаза вовсе не исчезли на ее лице цвета сырого мяса, и она не закашлялась.

Никто из молодых людей не поднимал на них взгляд. Фрейлейн Барбара зычным голосом рассказывала о рысистых бегах, взвешивала шансы различных боксеров: «Это весьма захватывающе, – говорила она, гримасничая большим, густо напудренным детским лицом, – но я все же думаю...»

Меж тем Паульхен сообщал Андреасу, от лица которого взгляд его тусклых глаз практически не отрывался, пикантные сплетни. И сам визгливо смеялся. «Я тебе скажу, – выкрикивал он, как будто сейчас должно было прозвучать самое интересное, но он лишь констатировал вновь и вновь: – Этот доктор Дорфбаум, о нет! Этот доктор Дорфбаум!»

С горящим взором фрейлейн Лиза рассказывала старательной Анне о тайных учениях. «Что бы представлял собой человек?» – вопрошала она и звучно смеялась. Но фрейлейн Анна, будучи самой тихой из всех, молча слушала. «Вы мне не отвечаете, – тоном проповедника говорила фрейлейн Лиза, – но поймите, ступени очищения...» Фрейлейн Барбара обняла ее за плечи. «Лиза, дитя, – сказала она и рассмеялась по-мужски, – рысистые бега вчера... Но с Демпси ты, конечно, просчиталась...» И фрейлейн Лиза, внезапно столь же горячо заинтересовавшаяся этой проблемой, ответила, подавшись напору обнявшей се руки: «Я же не могла этого знать, золотце, все казалось будет наоборот».

Паульхен положил свою легкую руку на более тяжелую фрейлейн Франциски, сосредоточенно работавшую ножом и вилкой. «Сестренка, – шептал он, – я тебе скажу, а нашему Андреасу я уже сказал: этот доктор Дорфбаум, нет!» И Паульхен закатил глаза в деланном ужасе.

Вдруг вдова Майерштайн подалась на своем месте вперед и заговорила так громко, что все разговоры тут же прекратились: «Фрейлейн Барбара, я вам напоминаю, что если вы до завтрашнего утра не заплатите мне 40 марок, то, во-первых, вам придется покинуть мой пансион, а во-вторых, я вынуждена буду написать вашему батюшке в Нюрнберг о той сумме, которую вы мне задолжали».

Мгновенно все стали серьезными. Все лица со страхом в глазах повернулись к вдове, которая восседала в своей белой блузке толстая и величественная. С некоей строгой вежливостью она повернулась теперь к Андреасу – как уверена она была, насколько осознавала свою власть – вся ее речь свелась лишь к одному пункту: «Здесь платят понедельно, господин Магнус, просто, чтобы вы сразу были в курсе. Фрейлейн Барбара уже на той неделе неполностью рассчиталась, а на этой еще и не начинала. Я этого не потерплю». И она сурово потрясла головой, одновременно барабаня в такт пальцами по столешнице. Андреас посмотрел на нее и ощутил в своих глазах тот страх, который только что видел в глазах остальных. Перед ним находился великий символ, великая власть, отвратительное, немилосердное величество, в чьем жестоком властном лице сконцентрировалось все, что следовало вытерпеть в жесточайшей нужде. «Я не допущу этого!» – сказала она. Теперь, как никогда, Андреас ощутил сомнение: смогу ли я это выдержать? Тяжело начинается...

Из-за стеклышек монокля профессор Зонн наблюдал за сценой своим отталкивающим взглядом. Неподвижно и пристально всматривалась вокруг себя апоплексичная мать. Генриетта сидела перекошенная. почти скрюченная в своем светло-голубом передничке, переваривая услышанное. Сама вдова все еще барабанила.

Андреас разглядывал молодых людей, своих ровесников одного за другим. Он увидел, что вокруг их ртов уже образовались маленькие, не сразу заметные морщинки, прочерченные ранними приключениями, преждевременной нуждой и поспешным опытом. Он подумал, что все они, по сути, еще не знающие жизни, слишком юные, очертя голову ринулись в бой, проверяющий на прочность их тщеславие, и который оказался слишком суров для них. Они стискивали зубы: перед ними был символ борьбы – они его ненавидели, они его боялись, они его любили – речь шла о деньгах. Их глаза были прикрыты. Но пытливая тоска Андреаса даже в них пыталась прочесть то, чего они не хотели выдавать. Быть может, он надеялся извлечь из них что-то, своего рода тайну, своеобразный талисман, который потом мог бы помочь и ему, дал бы ему способность не сломиться в этой борьбе. Он видел их всех.