Клаус Манн – Благочестивый танец: книга о приключениях юности (страница 10)

По дороге насвистывая шел мужчина. Его было видно издалека. Он что-то нес в руке – что-то шевелившееся. Андреас лишь в последнее мгновение распознал, что это было. Насвистывающий мужчина держал за шею курицу, свесив ее так, как будто это был связанный пакет, несмотря на то, что она еще была жива и вздрагивала. Из-за этого Андреасу пришлось поставить чемодан, как будто кто-то метким уколом разом поразил все его нервы.

Он стоял на длинной улице предместья и размышлял, рыдание вновь поднялось в нем и уже исказило его лицо: ну почему этот мир так отвратителен? Вот я уехал в большой надежде на него, а ведь другие дороги, куда более тихие, манили меня. Так он сразу же возникает предо мной с такой немилосердной омерзительностью, что я опять должен сожалеть о том, что не постарался избежать его.

После этого он решил, что ему надо пойти к парикмахеру, ведь он еще не брился. Вон там виднеется вывеска. Остается надеяться, что мужчина с дергающейся курицей не пойдет туда же.

У парикмахера его тоже не ожидало ничего хорошего. Мастер, который собирался его обслужить, оказался маленьким, почти калекой. У него были холодные и жесткие руки, как у орангутанга, вдобавок к этому он пользовался пенсне, значит, был еще и близорук. Второй мастер – с рыжими, коротко стриженными волосами и веками без ресниц, который, к слову, выглядел еще неприятнее – обращался к нему «профессор», неизвестно почему.

Андреас сидел в своем кресле с намыленным лицом и выглядел довольно печально. Когда «профессор», чудовищно орудуя своей бритвой, беззлобно поддразнил его из-за клопиных укусов, он лишь слабо улыбнулся в ответ. У него и так все болело. Укусы за ушами были хуже всего, они горели, как язвы. А когда его взгляд как бы случайно натыкался на собственное отражение в зеркале, то ему хотелось провалиться сквозь землю на месте из-за смехотворно заплывшего глаза.

С другой стороны, все окружающее тоже не радовало взор. Перед ним на мраморной столешнице стояла розетка, наполненная кроваво-красной жидкостью, в которой плавало нечто маленькое и желтоватое. Оно выглядело точь-в-точь как удаленный человеческий орган – вроде сердца или селезенки, которые в собственной крови отставили в сторонку. Андреас снова закрыл глаза. Вот он какой, этот мир. Это нечто, наверное, тоже еще должно дергаться, как та курица? Когда он сказал себе, что это наверное всего лишь желтая губка, плавающая в жидкости, из кокетства подкрашенной в кроваво-красный цвет, это принесло ему лишь внешнее успокоение и слабое утешение.

Как он обрадовался, когда наконец-то покинул маленькую, неприятную парикмахерскую и вновь очутился в нескончаемой серости улицы. Это был какой-то простор, пусть и мрачноватый, но все же простор после спертой, дурно пахнущей тесноты.

Теперь он решил позавтракать, потому что очень хотелось есть. Что-то вроде ресторанчика в подвале он нашел тут же, неподалеку. Как практично все здесь устроено!

На официантов ему не хотелось смотреть. Они были невыспавшиеся, одетые в заляпанную униформу. Разумеется, в ответ они еще тщательнее изучали его. Он что-то заказал. Потом сел за деревянный стол и стал ждать, опустив лицо в ладони. Ему казалось, что все его лицо – сплошная рана.

Он ничего не ощущал, кроме тихого, даже не сильного, а скорее тоскливого сомнения в том, сможет ли он это вынести до конца. Такое тяжелое начало! И у него практически не было цели. Мысли о возвращении домой он пока даже не допускал. Для его самолюбия было приятнее оказаться здесь – неспособным, разбитым о высшую немилосердность и выброшенным на обочину, чем отчаянно продолжать дома мучительные и одновременно высокомерные усилия, от которых, ввиду явной безнадежности, он пытался улизнуть через тот проход в тишину.

Собственно, в его сердце теперь не было упрека в том, что все случилось именно так: так мерзко и немилосердно. Только разочарование зрело в нем, большое и горькое разочарование. Причем, оно доставляло такую боль, что под его тяжестью ему хотелось положить голову на столешницу. Но поскольку в подвальчике поодаль сидел еще один посетитель, который наблюдал за ним, то и он предпочел сидеть неподвижно, чтобы не подать виду.

Впрочем, посетитель широкой походкой вскоре направился к нему. Это была дама, на пей была маленькая фетровая шляпа белесо-красного цвета, надвинутая на глаза, а ее подбородок скрадывала огромная белая меховая горжетка, обернутая вокруг шеи. У дамы были черные глаза, которые она

странно щурила, как близорукая. Грубым голосом с акцентом она обратилась к Андреасу: «Вы, вероятно, недавно в Берлине?» – и смерила его мрачным пристальным взглядом.

 

3.

 

Даму звали фрейлейн Франциска, и, как выяснилось, она была в великолепном расположении духа. «Я сразу же узнаю всех, кто новичок в этом городе, – сказала она и глухо рассмеялась, – у всех вас такой странный взгляд». Она объединила тех, кто был здесь новичок, и тех, которые со странным взглядом, в таинственное «все вы». Она тоже была не местной – русская по рождению, она выросла во Франции. Большего она о себе не сказала. Но от него хотела знать, кто он по профессии или чем занимается. Поскольку он ответил путанно и расплывчато, она вдруг спросила без тени улыбки, скорее с большой деловитостью в ее грубом голосе: «У вас есть деньги?» – на что он лишь отвел глаза, как перед неожиданным и непреодолимым препятствием, которое внезапно выросло у него на пути. И все же он ответил дрожащим голосом: «Да, на первое время», – и вновь сидел совсем тихо, предоставив ей возможность исследовать его дальше. Еще никогда этот вопрос не вставал перед ним так серьезно. Опустив глаза и с ужасом в груди, Андреас осознал, что в вопросе, как в отвратительном гигантском символе, сплотились вся опасность и грязь сомнительной жизни. Он вновь ощутил то давление и омерзительное дерганье, трясшее его сегодня утром. Кстати, и о клопиных укусах фрейлейн Франциска тоже хотела знать.

Вскоре они разговорились. Когда выяснилось, что у него еще нет жилья, дама порекомендовала ему, все еще направив проницательный, изучающий, несколько насупленный взгляд на его лицо, которое, казалось, было для нее открытой книгой, проследовать за ней в пансион «Майерштайн», где как раз освободилась комната. Маленькая Петра съехала из-за нехватки денег, а он нашел бы там интересное общество. «Я тоже там живу», – сообщила дама и опять улыбнулась своей кроткой, деловой и несколько таинственной улыбкой.

Она могла быть мошенницей. Андреас раздумывал, уже немного умудренный тем, что случилось с ним до настоящего момента. У нее была странная нездоровая кожа: грубая и поврежденная. Сама она была сильная, но небрежно, даже неопрятно накрашенная: рот был обведен кирпично-крас– нььм, даже на зубы попала помада, один клык был красным, словно его окунули в кровь, что придавало ей какой-то опасный вид. С целью изощренной проверки и для того, чтобы уловить ход ее мысли, Андреас спросил ее – и почувствовал себя посвященным во все интриги этого света: «Я вот думаю, какую цель вы преследуете, пытаясь заманить меня в этот мне совсем неизвестный пансион? Не могли бы вы мне сообщить об этом?» Она не свела с него своего взгляда, он только стал теплее – он практически ощущал это на своем лбу. «Ребеночек», – только и сказала она. Тут он увидел, что ее лицо было строгим, но добрым.

Он встал и пошел за ней.

Пансион «Майерштайн» располагался на четвертом этаже светло-серого многоквартирного дома. Улица была оживленной – с трамваем и автобусом, в хорошей местности.

Госпожа Майерштайн с лицом цвета жаркого и в белой блузке встретила нового постояльца в собственной квартире. «Это мой старый друг», – объяснила фрейлейн Франциска мрачно, стоя в горжетке и красной шляпке рядом. Вдова Майерштейн говорила на неприятном диалекте, Андреас сразу обратил на него внимание. Она была родом из Вюрцбурга, и швабские интонации преобладали в ее речи.

Но ее покойный муж был английским инженером, и вместе с ним она провела несколько лет в Лондоне. Швабский с английским – два и без того роковых наречия скрестились у нее и превратились в нечто невероятное. «Добро пожаловать», – сказала она и засмеялась всем своим красным лицом. Неожиданно она представила свою мать, которая все это время, оказывается, незаметно сидела в сторонке. Она кивнула головой из-за швейного столика. У нее были белые распушенные волосы и синюшные, как при апоплексии, щеки. Дочурка госпожи Майерштайн тут же оказалась рядом, появилась из-за ее юбки так, словно все это время пряталась в складках. Девочку звали Генриетта, у нее было маленькое белое лицо ребенка из большого города – со слишком ярким ртом и воспаленными глазами. Она смерила Андреаса необычайно острым взглядом. «Моя игрушечная лошадка!» – сказала вдова и рассмеялась своим мясным лицом с блестящими глазами.

В этой троице – застывшей прародительнице, смеющейся матери, насупившемся дитя – без сомнения, было что-то, внушающее страх, но в то же время было и нечто трогательное.

Позже их оставили вдвоем с фрейлейн Франциской в его новой комнате. Она была необычно большой, по-видимому, раньше это была столовая или зал для приемов. «Наверное, здесь было шумно», – заметил Андреас: три больших окна выходили на улицу.