Клаус Хагерюп – Маркус и девочки (страница 13)

Маркус снова превращался в самого себя. Не слишком ли он заигрался? Испортить праздник в его планы совсем не входило. Он только хотел сделать так, чтобы Эллен Кристина почувствовала к нему легкое отвращение. И сделать это изящно. Он наклонился к Русалке.

– Извини, – пробормотал он.

Но, к сожалению, тут же рыгнул. Не нарочно, просто двух больших пицц для Маркуса оказалось слишком много, хотя для Квазимодо этой порции было в самый раз. Он быстро отодвинулся. В-з-з-з-з-з-з-з… Просто удивительно, как эффективно работает подушка! Он взглянул на Сигмунда. Молчаливый Рыцарь держал свою руку на руке Мадонны, чтобы та успокоилась, и, очевидно, не обращал на него никакого внимания. Да-да, Сигмунд тоже вошел в свою роль. Молчаливый Рыцарь должен быть рыцарем, а гадкий Квазимодо должен вести себя отвратительно. Жестокая правда жизни. Но Маркус больше не был Квазимодо. Он снова стал Маркусом Симонсеном, очень одиноким мальчиком.

– Большое спасибо, – робко пробормотал он. – Было очень вкусно.

Никто не отвечал. Клоуны и Балерина вернулись из туалета. Хюльдра и Восточная Танцовщица начали убирать со стола. Русалочка вытерла со щек слезы и колу, Мадонна что-то шептала Молчаливому Рыцарю, а тот только кивал. Вскоре они поднялись и скрылись на кухне. Когда парочка вернулась, Молчаливый Рыцарь нес огромный торт с зажженными свечами.

– А-а, у нас есть еще и торт! – сказал Маркус, но тут же Муна голосом Мадонны запела Русалке:

– С днем рожденья тебя!

Все подхватили, и Маркус с радостью заметил, что настроение немного улучшилось. Сигмунд поставил торт перед Эллен Кристиной, которая попыталась разом задуть все свечи. Ей это почти удалось, осталась гореть только одна.

– Сейчас помогу, – вежливо сказал Маркус.

Он встал, набрал воздуха и дунул изо всех сил. Носовой платок, который был у него во рту, вылетел и упал мокрой тряпкой прямо на горящую свечу.

– Погасла, – сказал Маркус и снова сел.

Пук…

Муна встала к музыкальному центру и вставила диск.

– Потанцуем, Вигго? – спросила она.

Молчаливый Рыцарь кивнул.

Задернули шторы, и слабый свет китайского фонарика создал в комнате ощущение загадочности и романтики. Девочка-панк танцевала с Ведьмой, Балерина с Хюльдрой, Восточная Танцовщица с Индианкой, два Клоуна друг с другом, Русалочка с третьим Клоуном, а Мадонна с Молчаливым Рыцарем.

Единственный, кто не танцевал, был Квазимодо. Он сидел в углу и размышлял: зачем он вообще появился на свет? Голова под париком чесалась, глаз под пластырем нестерпимо зудел, но он сидел неподвижно, чтобы не пукать. Казалось, все забыли про него, но если только он «пукнет», снова станет центром внимания. Это не входило в его интересы. Мадонна и Молчаливый Рыцарь проплыли, кружась в танце, мимо, и Сигмунд прошептал из-за забрала:

– Пора!

О чем он говорит, ведь все уже сделано!

Квазимодо сыграл свою роль, и, кроме того, Маркус был уверен, что танцевать не станет. Нет, пока все вокруг кружились в танце, он сидел и грустил наедине с собой. Маркус почувствовал какую-то нежность к Квазимодо. Парень, наверное, многое понимал про жизнь. Точно так же, как и он сам. Уродливый и одинокий. Неудивительно, что ему так хорошо удалось сыграть Квазимодо. Есть у них что-то общее. Он бы не удивился, если бы оказалось, что в прошлой жизни он и был Квазимодо. В каком-то смысле он оставался им до сих пор. Маркус Симонсен, уродливый звонарь с холма Рюд. Он наклонился и обхватил голову руками.

– Маркус?

Он поднял голову. Это была Эллен Кристина, и она выглядела вовсе не злой, а только печальной. Будто ей было жалко его. Иногда он замечал точно такой же взгляд и у папы.

– Не переживай. Я не разозлилась. Просто ты немного переусердствовал.

– Я пукаю не по-настоящему, – пробормотал он. – У меня в штанах специальная подушечка.

Она хмыкнула:

– Правда?

– Да, – кивнул он. – И дерьмо не настоящее. Обычный обувной крем.

Она снова хмыкнула:

– Я поняла. По запаху.

Маркус почесал голову.

– Чешется, – объяснил он.

– Можешь снять парик.

Он покачал головой:

– Нет, тогда я перестану быть Квазимодо.

Эллен Кристина улыбнулась:

– А ты и так не Квазимодо. Ты – Макакус.

Он кивнул.

– Что-то не так, да? – спросила она.

– Да, не так.

– Можем потанцевать, если хочешь.

Теперь она снова смотрела на него с состраданием. Он встал. Из подушки донеслось слабое чавканье. Он понял, что должен приступить к делу именно сейчас. Сейчас или никогда.

– Я не хочу танцевать, – сказал он. – Мне очень жаль, Эллен Кристина, но я в тебя не влюблен.

Пот ручьями струился из подмышек. Нога в носке зудела от камушков. Голова чесалась просто чудовищно, но он смотрел прямо ей в лицо единственным глазом. Она не показалась расстроенной. Вовсе нет. На ее лице возникло выражение облегчения. Она улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ. И так, лицом к лицу, они стояли какое-то время. Русалочка и Квазимодо. Такие разные и тем не менее переполняемые ни к чему не обязывающим чувством какого-то единства, которое часто присутствует у старых друзей и куда реже у влюбленных пар.

– Ничего страшного, – сказала Эллен Кристина. – Я тоже в тебя не влюблена.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

Он не смог вспомнить, когда в последний раз так сильно обрадовался.

– Сигмунд! – воскликнул он. – Все в порядке!

– Сигмунд?! – взвизгнула Муна-Мадонна и отпустила Молчаливого Рыцаря.

Кто-то выключил музыку.

– Сигмунд?

Под шлемом раздалось бормотание. Муна сорвала его.

Кто-то включил свет.

Сигмунд выглядел сейчас не на сто баллов. Он вспотел, мокрые волосы прилипли ко лбу.

– Привет, Муна, – смущенно улыбнулся он. – Как настроение?

Она уставилась на него черными глазищами, потом подняла руку и с размаху влепила пощечину. Красное пятно тут же расползлось по щеке. Сигмунд глупо хихикнул:

– Как я тебя надул!

Она ударила еще раз и побежала в ванную. Сигмунд стоял посреди комнаты как вкопанный. Очевидно, он не знал, что делать. Тогда Квазимодо снова приступил к делу. Он подошел к наконец-то заговорившему Рыцарю и взял его за руку.

– По-моему, нам пора уходить, – сказал он тихо.

Сигмунд кивнул и послушно пошел за Квазимодо, поковылявшим к двери, до того вежливо попрощавшись с Эллен Кристиной, в которую не был влюблен. Но которая оказалась очень даже ничего.

Глава седьмая

По дороге домой с удавшегося на славу маскарада Сигмунд был молчалив и задумчив. Когда Маркус поблагодарил его за помощь, он пробормотал что-то об ужасных женщинах. Маркус спросил, какую женщину тот имеет в виду, но Сигмунд остановился как вкопанный и грохнул шлем о тротуар. Он растоптал его, заметив, что говорит о женщинах вообще. И пошел дальше тяжелым шагом. Маркус плелся следом. Красный плащ висел тряпкой на спине угрюмого Рыцаря, а зад, затянутый в узкие лосины, как-то смешно отклячился. Но Маркус не смеялся. Он понимал, что Сигмунд размышляет о важном.

А на следующий день Сигмунд не пришел в школу.

Первым уроком была физкультура, и Гвоздь потащил весь класс на кросс. Гвоздь, которого на самом деле звали Юнас Франсен, когда-то принимал участие в Нью-Йоркском марафоне и пришел тогда 4114-м. Он был вегетарианцем, тощим как щепка, и использовал для тренировок каждую возможность. Бегом он отправлялся в школу, потом из школы, и на уроках он тоже бегал. Когда дети играли в гандбол, учитель становился активным судьей и бегал по полю со страшной скоростью, непрерывно дуя в свисток. От Гвоздя всегда пахло потом, и в учительской он сидел всегда в одиночестве. Тем не менее настроение его всегда оставалось преотличным. Гвоздь являлся одним из тех учителей, кто с большим воодушевлением воспринял запрет на курение в общественных местах. В здоровом теле здоровый дух. В этом все дело, говорил он Воге, который выкуривал по полторы пачки в день и особо не следил за своим телом.

Теперь Гвоздь направлялся короткими быстрыми шажками во главе класса через лес к озеру, где они должны искупаться. У него была теория, что холодная вода полезнее теплой и что купание в октябре способствует росту молодых тел. Сам Гвоздь не купался никогда. Он утверждал, что его организм является самоочищающейся системой.

– Телесные соки – вот мой душ, а телесное тепло – вот мое полотенце, – говорил Гвоздь.