Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 60)

И тем не менее он не колебался: его так и подмывало выведать все, что можно. Книжный шкаф, на который указал старый дворецкий, содержал солидное собрание томов по демонизму и магии. Шкаф отодвинули, и сэр Родерик начал дюйм за дюймом ощупывать стену. После долгих поисков он нашел и нажал скрытую пружину, и дверь в потайную комнату распахнулась.

Тайник был не больше кладовки, хотя при необходимости в нем мог бы спрятаться человек. Вне всякого сомнения, с подобной целью он изначально и создавался. Из узкой темной щели в нос сэру Родерику ударил запах плесени и экзотический аромат, который мог бы исходить от курильниц, зажженных для исполнения сатанинских ритуалов. Здесь витал дух загадок и зла. В тайнике хранились несколько тяжелых, окованных медью средневековых томов, тонкая рукопись на пожелтевшем пергаменте и два портрета, стоявших лицом к стене, словно даже тьма за запертой дверью не вправе была их созерцать. Сэр Родерик извлек на свет тома, рукопись и портреты. Картины, которые он осмотрел первыми, изображали мужчину и женщину в расцвете лет, в костюмах семнадцатого века, и сэр Родерик ни на мгновение не усомнился в том, что это и есть таинственная пара, о которой столь немногословно упоминалось в фамильных хрониках.

Он смотрел на них, охваченный странным возбуждением, с чувством некоего судьбоносного откровения, которого он пока еще не постигал во всей полноте. Бросив взгляд на портрет, он отметил удивительное сходство первого сэра Родерика с ним самим – сходство, ни разу больше не повторявшееся в их семье, где преобладали практически полные их противоположности. Он видел перед собой те же ястребиные черты, ту же бледность лба и щек, тот же почти болезненный блеск в глазах, те же бескровные губы, словно высеченные из мрамора, так же как и впалые веки. Большинство Хагдонов отличались широкими и жизнерадостными, полнокровными лицами, но в молодом баронете столетия спустя повторилась более темная порода. Главное различие заключалось в выражении лиц – у первого сэра Родерика был взгляд человека, страстно преданного силам зла, – человека, для которого его собственная судьба стала проклятием.

Сэр Родерик зачарованно смотрел на картину, и ужас мешался в нем с неким чувством, которому он сам не мог подобрать подходящего определения. Затем он повернулся к портрету женщины, и его охватило дикое волнение от вида этой печальной улыбки и зловещего овала ее милых щек. Она тоже воплощала в себе зло, и красота ее была красотой Лилит. Женщина напоминала растущий на краю преисподней цветок с алыми лепестками и ароматом меда, но сэр Родерик вдруг понял с гибельным восторгом человека, готового броситься в пропасть, что она была той единственной, кого он мог бы полюбить, если бы знал. А затем, в какой-то миг безумного, головокружительного смятения, ему почудилось, будто он действительно знал ее и любил, хотя и не помнил, где и когда это было.

Странное замешательство прошло, и сэр Родерик принялся изучать окованные медью книги. Они были написаны на варварской латыни времен упадка, и речь в них в основном шла о методах и заклинаниях для вызова демонов: Ахеронта, Амаймона, Асмодея, Ашторета и бесчисленного множества других. Сэр Родерик содрогнулся при виде любопытных иллюстраций, украшавших страницы; впрочем, долго их разглядывать он не стал. Весь дрожа, охваченный подлинным страхом, словно перед шагом в бездну, он взял в руки пожелтевший пергамент.

Близился вечер, в низкие окна библиотеки косо падали янтарные лучи солнца, а в них танцевали пылинки. Сэр Родерик не замечал, как угасает свет, и последние слова прочел уже в сумерках, но они оставались отчетливыми, подобно огненным рунам. Даже закрыв глаза, он продолжал видеть их перед собой:

«И сэр Родерик Хагдон был отныне объявлен наисквернейшим колдуном, а жена его Элинора – бесчестною ведьмою… И обоих сожгли на костре на площади Хагдона за прегрешения их против Господа и человека. И дела их колдовские сочли столь позорным пятном на всем рыцарстве Англии, что никто больше никогда о том не поведает, и бабка не расскажет своим внукам, на коленях у нее сидящим. И ежели Богу будет угодно, память о сем позоре исчезнет навеки, ибо не должно никому помнить подобное зло».

Дальше, в самом низу страницы, виднелось короткое загадочное примечание, сделанное более тонким почерком:

«Были среди толпы те, кто утверждал, будто видел, как сэр Родерик исчез в тот миг, когда взметнулось к небу пламя, и сие, ежели есть правда, собою являет лишь еще одно пагубное доказательство его связи и его сделки с Диаволом».

Сэр Родерик долго сидел в сгущающихся сумерках. Он был совершенно разбит, растерян и потрясен до глубины души биографической заметкой, которую только что прочитал, – заметкой, написанной неизвестной рукой столетия назад. Вряд ли кого-то обрадовала бы подобная жуткая находка в собственных фамильных архивах, но одного лишь факта, что повествование касалось первого сэра Родерика и его жены, леди Элинор, было недостаточно, чтобы объяснить то душевное смятение и ужас, в котором нынешний сэр Родерик сейчас пребывал. Каким-то непостижимым образом он ощущал, что давнее пятно на имени Хагдонов имеет непосредственное отношение к нему самому. Его охватило сильное волнение, он чувствовал, что теряет ощущение собственной личности, он плыл без руля и ветрил в море кошмарного замешательства, путаных мыслей и грозными валами накатывающих воспоминаний. В этом необычном состоянии, машинально повинуясь некоему импульсу, он зажег торшер рядом с креслом и принялся перечитывать манускрипт.

Повествование в непринужденной манере, свойственной современным историям, начиналось с рассказа о первой встрече двадцатитрехлетнего сэра Родерика с Элинор д’Авенант, впоследствии ставшей его женой.

На сей раз, читая рукопись, новый баронет вдруг испытал своеобразную галлюцинацию: ему показалось, будто старинные письмена колеблются и расплываются у него на глазах и под черными строчками на пожелтевшем пергаменте возникают реальные образы. Страница разрослась, гигантские буквы померкли, затем словно исчезли в воздухе, а картинка позади них была уже не просто изображением, но самой сценой, на которой разыгрывалось описываемое действо. Словно повинуясь словам заклинания, комната исчезла, как исчезает спальня для уснувшего в ней человека, и сэр Родерик обнаружил, что стоит под лучами яркого солнца на ветреной пустоши. Вокруг жужжали пчелы, в нос бил аромат вереска. Сознание его раздвоилось: каким-то образом он понимал, что все еще читает старинную хронику, но во всем остальном его личность слилась с личностью первого сэра Родерика Хагдона. С неотвратимой неизбежностью, без удивления или изумления, он обнаружил, что очутился в давно ушедшей эпохе и обрел чувства и воспоминания давно умершего предка.

«И сэр Родерик Хагдон, будучи в цвете своей юности, тотчас же влюбился в прекрасную Элинору д’Авенант, едва повстречавшись с нею апрельским утром на хагдонских вересковых лугах».

Сэр Родерик понял, что на лугу он не один. По узкой тропинке среди зарослей вереска к нему шла женщина. Хотя она была одета в обычное платье того времени, отчего-то она казалась чуждой и экзотичной на фоне знакомого английского пейзажа. Перед сэром Родериком была та самая женщина с портрета, который новый сэр Родерик нашел в запертой комнате фамильного особняка. (Но об этом, как и о многом другом, он сейчас совершенно забыл.) С томным изяществом ступала она среди простых цветов, и красота ее напоминала красоту роскошной и зловещей лилии из сарацинских земель. Он никогда еще не видел женщины столь странной и столь прекрасной.

Шагнув в жесткую траву, он с рыцарской учтивостью поклонился, когда женщина проходила мимо. Она слегка кивнула в знак признательности; на губах ее мелькнула непостижимая улыбка, а темные глаза загадочно блеснули. С этого мгновения сэр Родерик стал ее рабом и поклонником; пока она не скрылась за холмом, он не отрываясь смотрел ей вслед, чувствуя, как в сердце разгорается неукротимое пламя, как в душе просыпается жаркое желание, смешанное с любопытством. Он двинулся дальше, с простодушным восторгом размышляя о таинственной красоте той, которую только что лицезрел, и ему казалось, будто вместе с воздухом родной земли он вдыхает некий пряный, томящий, чуждый аромат.

В своем странном видении сэр Родерик, казалось, прожил – или заново пережил – события целых пяти лет. Где-то в иной реальности некая иная его часть перечитывала строки, что подробно описывали эти события, но сам он осознавал это лишь изредка и весьма смутно. Погружение в ход повествования было столь полным, будто он напился из Леты, позволяющей заново прожить жизнь, и предвидение будущего, известного тому сэру Родерику, что сидел в кресле, читая рукопись, нисколько его не беспокоило. В точности так, как там было написано, он вернулся с верескового луга в Хагдон-холл, храня в сердце образ прекрасной незнакомки. Расспросив о ней, он узнал, что она дочь сэра Джона д’Авенанта, недавно посвященного в рыцари за дипломатическую службу и поселившегося в имении возле Хагдона, которое прилагалось к его титулу. У сэра Родерика появился двойной повод нанести визит новым соседям; а за первым визитом последовали и другие. Он начал открыто ухаживать за Элинор д’Авенант и несколько месяцев спустя женился на ней.