Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 59)
Ближе к городу тишина и безлюдье стали казаться довольно зловещими. Охотники тряслись от страха, однако Нокс не пожелал спрашивать о причине, поскольку не хотел ронять свое достоинство.
На улицах города тоже царила необычная тишина. Нигде ни признака жизни, только изредка бледное, испуганное мужское лицо выглянет из окошка или в щелку приоткрытой двери.
Наконец они приблизились к дворцу. Здесь загадка объяснилась: чуть ли не все женщины Ондоара собрались на площади! Они стояли в тесном строю, точно армия гигантских амазонок, безмолвно, в полной неподвижности, и это было страшнее, чем шум и хаос битвы. Нокс невольно дрогнул, глядя на их бугрящиеся мышцы, на размеренно вздымающиеся титанические груди и устремленные на него суровые взгляды.
И вдруг он понял, что стоит перед ними совсем один, – остальные мужчины исчезли, словно тени, как будто не смели даже смотреть, какая судьба его постигнет. Его охватило почти непреодолимое желание броситься в бегство, но британская доблесть не позволила поддаться постыдному порыву. Шаг за шагом он принудил себя идти вперед, к воинственным женщинам.
Они ждали в каменном молчании, недвижные, словно кариатиды. В первом ряду он увидел Мабузу; ее окружала свита. Королева смотрела на него, и в глазах ее он прочел только невыразимый укор. Она не произнесла ни слова, и отчего-то заготовленная дерзкая речь застыла у него на губах.
И тут все разом, ужасными решительными шагами, женщины обступили Нокса. За плотной стеной великанских тел он уже не видел Мабузу. Мощные руки схватили его, забрали копье и сорвали с плеча оклохов. Нокс отбивался, как положено доблестному британцу, но один человек, хоть и наевшийся великаньей пищи, ничего не может поделать против целого племени восьмифутовых баб.
Храня молчание, более грозное, чем крик, они провели его через весь город, потом по дороге, по которой некогда он пришел в Ондоар, и вверх по горной тропе на самый край плато. Его спустили на веревках со скалы в расщелину, где он тогда взбирался, на пересохшее русло горного потока далеко внизу, и там оставили преодолевать по мере сил опасный спуск и возвращаться во внешний мир, где он отныне будет всего-навсего ярмарочным уродом.
Некромантическая история
В каком-то смысле разговоры о могуществе слов, способных пробуждать к жизни некие образы, можно назвать банальностью. Действенность древних, искусно сплетенных заклинаний, магических формул и чар давно превратилась в литературную метафору, а жуткая реальность, на которой основывались подобные понятия, уже забыта. Но для сэра Родерика Хагдона колдовской язык некромантии оказался не просто метафорой: никто не станет утверждать, что причиной ожогов на его лодыжках стал всего лишь некий художественный образ.
Сэр Родерик Хагдон получил свой титул и поместье, особо не рассчитывая их унаследовать и ничего не зная о жизни, которая сопряжена с подобным наследством. Он родился в Австралии и, хотя знал, что его отец – младший брат сэра Джона Хагдона, имел, однако, весьма смутное представление о старинных владениях предков, а интерес к ним питал еще меньший. После того как за период меньше года один за другим умерли его отец, сам сэр Джон Хагдон и единственный сын этого последнего, сэр Родерик получил письмо от семейных адвокатов, сообщавших ему об открывшемся наследстве. Известие это застигло его врасплох и даже в какой-то степени напугало. Его мать тоже умерла, и он не был женат, так что, оставив овечью ферму в Австралии под надежным присмотром, он немедленно отправился в Англию, чтобы вступить в наследственные права.
Самым же странным оказалось то, что, хотя никогда прежде сэр Родерик не бывал в Англии, он с первого взгляда почувствовал, будто имение Хагдонов знакомо ему. Казалось, он хорошо знает все окрестные фермы, сдаваемые в аренду коттеджи, лес древних дубов с ветвями, отягощенными друидической омелой, и старый особняк, полускрытый среди гигантских тисов, – как будто он уже однажды видел их в некие незапамятные времена. Будучи человеком аналитического склада ума, сэр Родерик приписал все это несовершенству взаимодействия полушарий мозга, как объясняют подобные феномены психологи. Но ощущение никуда не девалось – оно лишь росло, и он все больше поддавался его зловещему очарованию, обследуя старый особняк и зарываясь в фамильные архивы. Он почувствовал неожиданное родство со своими предками, чего ни разу не случалось в пору его австралийской юности. Ему казалось, что изображенные на семейных портретах лица, что взирали на него из никогда не рассеивавшейся тени длинного коридора, ему хорошо знакомы.
Говорили, будто особняк был построен во времена правления Генриха VII. Старый дом покрылся мхом и лишайником, а в истертой временем каменной кладке стен чувствовались признаки начинающегося разрушения. Сад, за которым давно не ухаживали, успел одичать; подстриженные живые изгороди и деревья обрели фантастические формы, а цветочные клумбы заполонил ядовитый сорняк. На заросших кустарником аллеях стояли потрескавшиеся мраморные и изъеденные ярь-медянкой бронзовые статуи, давно переставшие работать старинные фонтаны и укрытые густой листвой солнечные часы, на которые больше не падали лучи солнца. Надо всем этим нависала тяжелая тень старины и утонченного декадентства. Но хотя Хагдон не знал прежде ничего, кроме своего первобытного австралийского окружения, он чувствовал себя почти как дома в атмосфере Старого Света, пронизанной призраками тысячелетий, дыханием мертвых мужчин и женщин, любовью и ненавистью, давно превратившимися в прах. Вопреки собственным ожиданиям, он не ощущал ностальгии по далеким краям, где родился и вырос.
Сэру Родерику полюбились бессолнечные сады и высоко вздымавшиеся над домом тисы. Но больше всего его очаровывал сам старый особняк, коридор с портретами предков и темная пыльная библиотека, где он обнаружил потрясающую коллекцию редких фолиантов и манускриптов, в том числе множество первых изданий поэтов и драматургов Елизаветинской эпохи; попадались там и древние книги по астрологии и колдовству, демонизму и магии. Сам не зная почему, сэр Родерик невольно вздрагивал, переворачивая страницы этих томов, – от древней кожи и пергамента как будто веяло могильной затхлостью. Он поспешно захлопывал их, и даже первые издания не могли завладеть его вниманием. Зато сэр Родерик надолго задерживался над некоторыми родословными и рукописными сведениями о семействе Хагдон: ему хотелось узнать как можно больше о своих таинственных предках.
Просматривая записи, он удивился лаконичности упоминаний о предыдущем сэре Родерике Хагдоне, который жил в начале семнадцатого века. Всем остальным представителям прямой линии уделялось много внимания – их свершения, супружества, известность (зачастую военного или ученого толка) обычно удостаивались немалого славословия. Но о сэре Родерике не сообщалось ничего, кроме дат его рождения и смерти и того факта, что он был отцом сэра Ральфа Хагдона. Не сообщалось ничего и о его жене.
Хотя у нынешнего сэра Родерика не было на то особых причин, его весьма заинтересовала такая несообразность. Любопытство его лишь возросло, когда он обнаружил, что в галерее нет портретов ни сэра Родерика, ни его неназванной супруги. Отсутствовало даже свободное место между изображениями отца и сына сэра Родерика, которое могло бы означать, что портрет когда-то все же существовал. Новоиспеченный баронет вознамерился во что бы то ни стало разгадать эту тайну, и к любопытству его прибавилась смутная, но неодолимая тревога. Он сам не знал, почему жизнь и судьба неизвестного предка стали так важны для него, обернулись глубоко личным интересом.
Порой ему казалось, что его навязчивая идея совершенно нелепа и ни с чем не сообразна. И тем не менее он обшаривал особняк в надежде отыскать некие спрятанные записи, расспрашивал слуг, арендаторов и местных жителей, пытаясь узнать, нет ли какой легенды, связанной с его тезкой. В особняке так и не удалось ничего найти, а все его расспросы люди встречали с пустым выражением лиц и заверениями в том, что не знают ничего, – похоже, никто даже не слышал о неуловимом баронете семнадцатого века.
В конце концов сэру Родерику удалось кое-что выяснить у дворецкого Джеймса Уортона, восьмидесятилетнего старика, который служил трем поколениям Хагдонов. Одряхлевший Уортон, забывчивый и неразговорчивый, казалось, тоже ничего не знал; но однажды после настойчивых расспросов он вспомнил, что в юности ему рассказывали про тайник за книжным шкафом: несколько столетий назад там были спрятаны некие манускрипты и фамильные ценности, и по каким-то неизвестным причинам его с тех пор никто из Хагдонов не открывал. По предположению дворецкого, в тайнике могло находиться нечто, способное пролить свет на темную тайну фамильной истории. В слезящихся глазах старика играли хитрые и язвительные искорки, и сэр Родерик заподозрил, что дворецкий знает о родословной хозяев несколько больше, чем готов рассказать. Внезапно баронета охватил страх: он как будто оказался на грани некоего омерзительного открытия, касавшегося событий, о которых все предпочли забыть, ибо они были слишком чудовищными, чтобы о них помнить.