Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 166)
Не дыша и едва не лишаясь чувств от религиозного страха, за секунду, показавшуюся вечностью, Лунити вылил замаскированный под кровь яд в раззявленную чашу. Яд бурлил и шипел, словно колдовское варево, пока цветок жадно пил, и Лунити увидел, как извивающаяся ветвь-рука вдруг отпрянула в сомнении и поспешно наклонила свой демонический грааль, словно отвергая жертвенное возлияние.
Но было поздно: яд уже впитался в пористые лепестки. Покачивание мгновенно сменилось корчами агонизирующей змееподобной ветви, а затем огромный чешуйчатый ствол Воорквала и зубчатая лиственная корона заметались в исступленной пляске смерти, заколыхались темным силуэтом на фоне разгорающегося занавеса зари. Низкое, грозное шипение заострилось до нестерпимо пронзительной ноты, исполненной боли умирающего демона, и Лунити, посмотрев вниз с площадки, на краю которой съежился, спасаясь от раскачивающихся стеблей, увидел, что меньшие растения на всех черных террасах заметались в безумном унисоне со своим господином. Их исполненный муки хоровой шелест походил на звуки из ночного кошмара.
Лунити не осмеливался взглянуть на Воорквала, пока не понял, что наступила непривычная, неестественная тишина, и не увидел, что цветы внизу перестали извиваться и безжизненно поникли на стеблях. Тогда, не веря самому себе, он понял, что Воорквал мертв.
Обернувшись со смесью ужаса и триумфа, он увидел вялый стебель, плашмя упавший на свое ложе скверны. Увидел внезапное увядание жестких листьев-мечей, отвратительного адского цветка. Даже окаменевшая луковица как будто разрушалась и крошилась у него на глазах. Весь ствол, стремительно теряя свои зловещие краски, съеживался и опадал, словно пустая высохшая змеиная кожа.
В то же время Лунити каким-то неясным образом ощущал некое присутствие, нависшее над пирамидой. Даже по смерти Воорквала ему казалось, что он не один. Он стоял, ждал, страшась сам не зная чего, и вдруг почувствовал, как в лазурном сумраке шевельнулось нечто холодное и невидимое – оно проструилось по его телу, словно кольца огромного питона, беззвучно скользнув по нему темными и холодными объятиями. Еще миг – и оно исчезло, а Лунити больше не чувствовал давящего присутствия.
Он двинулся к выходу. Казалось, умирающая ночь грозит непостижимым ужасом – он сгущался впереди, когда Лунити сходил по длинным завиткам темной лестницы. Король медленно спустился, придавленный странным отчаянием. Он сразил Воорквала, видел его смертные судороги – значит, Нала спасена, ее не принесут в жертву. И все же он сам не верил в то, что сделал, – древнее заклятие должно быть снято, но, похоже, это не больше чем праздный миф.
Сумерки начали светлеть, когда Лунити шел спящим городом. По обычаю Лофаи, еще час никто не покинет дома. Затем жрецы Воорквала соберутся на ежегодный обряд кровавого приношения.
На полпути между пирамидой и своим дворцом Лунити, к великому своему удивлению, повстречал деву Налу. Бледная, как призрак, она скользила мимо него стремительно, раскачиваясь почти по-змеиному, – это так не походило на ее обычную томность. Увидев ее закрытые, невидящие глаза сомнамбулы, Лунити не посмел подойти. Его встревожили змеиная легкость и неестественная уверенность ее движений. Они напоминали ему то, что он боялся вспомнить. Обуреваемый дурными предчувствиями и сомнениями, он последовал за ней.
Пробравшись по экзотическому лабиринту Лоспара, проскользив проворно, словно змея, что устремилась к себе в нору, Нала вошла в священную пирамиду. Лунити, не такой быстрый, как девушка, отстал и не увидел, в какую из мириад палат и внутренних покоев она вошла, но странное и пугающее озарение немедленно направило его стопы к площадке на вершине.
Он не знал, что́ найдет, но сердце опьянело от эзотерической безнадежности, и он не почувствовал ни малейшего удивления, когда на многоцветной заре вышел наверх и увидел то, что его там ждало.
Дева Нала – или то, что когда-то было Налой, – стояла в чаше на зловещей почве над увядшими останками Воорквала. С ней произошли – все еще происходили – чудовищные, дьявольские перемены. Ее хрупкое изящное тело вытянулось, словно драконий хребет, а нежную кожу испещрили зарождающиеся чешуи, на которых стремительно проступала мозаика мертвенных оттенков. То, что было головой, изменилось до неузнаваемости, и черты человеческого лица сложились в странный полукруг остроконечных почек. Нижние конечности срослись и укоренились в земле. Одна рука сливалась со змеевидным стволом, другая удлинялась, становясь чешуйчатым стеблем, несущим темно-красный бутон зловещего цветка.
Чудовище все больше и больше походило на Воорквала, и Лунити, раздавленный древним страхом и темной, ужасной верой предков, больше не мог сомневаться в его истинной природе. Скоро в существе, что предстало ему, ничего не осталось от Налы. Оно закачалось в сонном ритме, словно питон; оно низко, размеренно зашелестело, и растения с других ярусов ответили ему. И понял Лунити, что Воорквал вернулся за своей жертвой и будет царить над городом Лоспаром и планетой Лофаи вечно.
Безымянное отродье
Многочисленны и многообразны сумрачные ужасы Земли, населившие ее в начале времен. Они спят под лежачим камнем, они вздымаются от корней вместе с древом, они скользят в морской пучине и в подземных глубинах, они обитают, непотревоженные, в сокровеннейших святилищах, они восстают в урочное время из закрытых саркофагов надменной бронзы и низменных могил, покрытых глиной. Одни давно известны человеку, другие явят себя в гибельном ужасе последних дней. И самые пагубные, самые невообразимые из них еще ждут своего часа. Но среди тех, что уже успели открыться миру и явили себя, есть один, чье имя не до́лжно произносить открыто по причине его чрезмерной гнусности. Он – то самое отродье, которое тайный обитатель склепов произвел на свет на горе смертным.
В некотором смысле удачно, что история, к которой я приступаю, состоит в основном из неопределенных теней, полунамеков и запретных предположений. Иначе ее никогда не написала бы человеческая рука и не прочли человеческие глаза. Моя скромная роль в ужасном спектакле ограничена последним актом; первые же сцены его были для меня лишь далекой и страшной легендой. И однако, раздробленное отражение его противоестественных ужасов в перспективе потеснило события обычной жизни: ныне они представляются всего лишь тонкими паутинками, сотканными на темном, ветреном краю некой разверстой бездны, глубокого полуоткрытого склепа, где скрываются и гноятся самые низменные из земных напастей.
Легенда, о которой я веду речь, знакома мне с детства как предмет семейных перешептываний, сопровождаемых многозначительными кивками, поскольку сэр Джон Тремот был однокашником моего отца. Но я не встречался с сэром Джоном и не бывал в Тремот-холле вплоть до событий, из которых сложилась финальная трагедия. Отец перевез меня в раннем детстве из Англии в Канаду, осел в Манитобе и завел пасеку, а после его смерти эта пасека и связанные с нею хлопоты много лет не давали мне исполнить давнюю мечту – посетить родную землю и изучить ее деревенские проселки.
Когда я наконец собрался ехать, легенда почти изгладилась из моей памяти, и, отправляясь в мотоциклетный тур по английским графствам, я и не думал включать Тремот-холл в свой маршрут. Так или иначе, в его окрестности меня привело не болезненное любопытство, которое жуткая история, возможно, будила в других людях. Так вышло, что мой визит стал чистой случайностью. Я позабыл, где именно расположена усадьба, и даже не подозревал, что оказался поблизости. Знай я об этом, наверное, свернул бы в сторону, несмотря на обстоятельства, вынуждавшие меня искать ночлег, и не стал бы тревожить хозяина в его почти сверхъестественных страданиях.
В Тремот-холл я прибыл ранней осенью, проездив весь день по сельской местности с ее неторопливыми, извилистыми тропинками и проселками. День был ясный, и небеса бледной лазури висели над благородными парками, чуть тронутыми янтарными и алыми красками тающего года. Но к вечеру от невидимого океана, из-за низких холмов пришел туман и сомкнулся вокруг меня зыбким призрачным кругом. И в этой обманчивой дымке я умудрился сбиться с пути, пропустив мильный столб, указывавший дорогу в город, где я планировал провести ночь.
Некоторое время я ехал наугад, думая, что вскоре будет другой перекресток. Дорога немногим шире грунтовой тропы была совершенно пуста. Туман сгустился и приблизился, закрыв кругозор, но, насколько я мог видеть, местность была покрыта вереском и валунами, без признаков земледелия. Я въехал на невысокий гребень и стал спускаться по длинному ровному склону, а туман сгущался вместе с сумерками. Я думал, что еду на запад, но впереди, в белесых сумерках, зашедшее солнце не выдавало себя ни единым проблеском или сполохом. Появился запах сырости с привкусом соли, как на приморских болотах.
Дорога свернула под острым углом, и теперь я ехал между меловыми холмами и болотом. Ночь наступила с почти неестественной быстротой, словно торопилась меня застать, а я смутно забеспокоился, занервничал, будто заблудился не в английской глубинке, а в краях гораздо более сомнительных. Казалось, что за туманом и сумерками скрывается безмолвный пейзаж, таящий тревожную, гнетущую, гибельную тайну.