Кларк Смит – Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи (страница 167)

Затем слева от дороги и чуть впереди я увидел свет, который почему-то вызвал в воображении скорбный, затуманенный слезами глаз. Он сиял среди нечетких, размытых силуэтов, похожих на деревья призрачного леса. Подъехав, я разглядел, что ближайший силуэт – небольшая сторожка, какая могла бы стоять у ворот поместья. Она была темна и, судя по всему, необитаема. Притормозив и приглядевшись, я увидел очертания кованых ворот в разросшейся тисовой изгороди.

Все это имело заброшенный и неприветливый вид, и гнетущий холод, принесенный зловещим, змеящимся туманом от невидимого морского болота, пронимал меня до мозга костей. Но свет обещал присутствие людей на этих одиноких холмах: мне, возможно, дадут ночлег или по крайней мере укажут дорогу к городу или гостинице.

К некоторому моему удивлению, ворота были не заперты. Они распахнулись внутрь со ржавым скрежетом, словно их долгое время не открывали, и я, толкая мотоцикл, двинулся к свету по заросшей сорняками дорожке. Среди деревьев и кустов, чьи искусственные формы, как и лохматая тисовая изгородь, были гораздо причудливее, чем в тот день, когда они вышли из-под руки садовника, показался нечеткий силуэт большого господского дома.

Туман превратился в унылую морось. Почти вслепую я нашел темную дверь на некотором расстоянии от окна – единственного источника света. Я постучал трижды и наконец услышал в ответ глухое и медленное шарканье. Дверь открывали постепенно – то ли с опаской, то ли с неохотой, – и передо мной предстал старик с горящей свечой в руке. Его пальцы дрожали от болезни или дряхлости, а за его спиной по сумрачному коридору метались чудовищные тени, будто касаясь его морщинистого лица взмахами зловещих нетопырьих крыльев.

– Что вам угодно, сэр? – спросил он.

Голос дрожал и звучал неуверенно, но отнюдь не грубо и не выказывал подозрительности и негостеприимства, которых я ожидал. Однако я уловил в нем некоторую нерешительность и сомнение, и пока старик выслушивал рассказ об обстоятельствах, приведших меня к этой одинокой двери, я видел, что он изучает меня с дотошностью, противоречащей первому впечатлению крайнего старческого слабоумия.

– Я сразу понял, что вы не из этих мест, – заметил он, когда я закончил. – Но позволите ли спросить, как вас зовут, сэр?

– Я Генри Челдейн.

– Не сын ли мистера Артура Челдейна?

Озадаченный, я подтвердил наше родство.

– Вы похожи на отца, сэр. Мистер Челдейн и сэр Джон Тремот были большими друзьями до отъезда вашего отца в Канаду. Заходите, сэр. Это Тремот-холл. Сэр Джон уже давно не имеет обыкновения принимать гостей, но я скажу ему, что вы приехали, и он, возможно, пожелает вас видеть.

Встревоженный и не совсем приятно удивленный таким открытием, я проследовал за ним в забитый книгами кабинет, обстановка которого свидетельствовала о роскоши и запущенности. Там старик зажег антикварного вида масляную лампу с пыльным раскрашенным абажуром и оставил меня в компании еще более пыльных томов и мебели.

В странном смущении, как будто я куда-то вторгся, я ждал при тусклом свете лампы, вспоминая подробности дикой, пугающей, полузабытой истории – однажды в детстве я подслушал, как отец кому-то ее рассказывал.

Леди Агата Тремот, жена сэра Джона, в первый год их брака стала страдать каталептическими припадками. Третий припадок, очевидно, привел к смерти, поскольку она не ожила через некоторое время, как бывало раньше, и проявила известные признаки трупного окоченения. Тело леди Агаты было помещено в семейную усыпальницу, вырытую в холме за господским домом, сказочно древнюю и обширную. На следующий день после погребения сэр Джон, терзаемый странным неотвязным сомнением в верности врачебного вердикта, вернулся в усыпальницу и сразу услышал дикий крик и узрел сидящую в гробу леди Агату. Крышка с выдранными гвоздями лежала на каменном полу – казалось невозможным, что ее сумела столкнуть хрупкая женщина. Однако другого убедительного объяснения не было, хотя сама леди Агата не могла пролить свет на обстоятельства своего странного воскрешения.

Оглушенная, почти в бреду и в состоянии полного ужаса, что было легко объяснимо, она бессвязно рассказала о пережитом. Похоже, она не помнила, как пыталась высвободиться из гроба. Главным образом ее беспокоило воспоминание о бледном, уродливом, нечеловеческом лице, которое она увидела во мраке, очнувшись от долгого, подобного смерти сна. От вида этого лица, склонившегося над ней, лежащей в открытом гробу, она и закричала так ужасно. Существо исчезло до появления сэра Джона, скрывшись в глубине усыпальницы, и у леди Агаты осталось лишь смутное представление о том, как оно выглядело. Она полагала, что оно было большое и белое и бегало, как зверь, на четырех ногах, хотя конечности были наполовину человеческие.

Разумеется, к ее рассказу отнеслись как к разновидности сна, порождению бреда, вызванного шоком от пережитого, который стер всю память об истинном ужасе. Но воспоминание о страшном лице и фигуре преследовало ее постоянно и было отчетливо сопряжено со сводящим с ума страхом. Она не оправилась от своей болезни, была надломлена и душевно, и физически, а девять месяцев спустя умерла, родив первенца.

Ее смерть была милосердным исходом, так как ребенок оказался отвратительным чудовищем из тех, что иногда рождаются в человеческих семьях. В чем именно состояло уродство, неизвестно, но от прислуги, доктора и медсестер, которые его видели, исходили противоречивые и ужасные слухи. Некоторые слуги, только взглянув на чудище, покинули Тремот-холл и отказались возвращаться.

После смерти леди Агаты сэр Джон удалился от общества, и о его делах, как и о судьбе кошмарного младенца, не было известно почти ничего. Говорили, однако, что ребенка держат в запертой комнате с железными решетками на окнах, куда не заходит никто, кроме самого сэра Джона. Трагедия омрачила всю его жизнь, он превратился в отшельника и жил один с парой верных слуг, не мешая поместью приходить в упадок и запустение.

Впустивший меня старик, подумал я, – несомненно, один из оставшихся слуг. Я все еще вспоминал страшную легенду, пытаясь воскресить в памяти некоторые почти позабытые подробности, и тут раздались шаги, медленные и неуверенные. Я решил, что это вернулся слуга.

Однако я ошибся, ибо вошедший был не кто иной, как сам сэр Джон Тремот. Высокая, слегка сутулая фигура и лицо, покрытое морщинами так, словно его разъела кислота, были отмечены достоинством, которое, казалось, торжествовало над разрушениями, причиненными смертной скорбью и болезнью. Почему-то (хотя можно было вычислить его возраст) я ждал, что он окажется стариком, но он едва ли перевалил за границу средних лет. Трупная бледность и слабая, неверная походка объяснялись каким-то смертельным недугом.

Он обратился ко мне чрезвычайно вежливо и даже учтиво. Но голос выдавал человека, для которого человеческое общение и обычаи давно стали бессмысленной формальностью.

– Харпер сказал, что вы сын моего старого школьного друга Артура Челдейна, – сказал он. – Прошу вас, не пренебрегайте тем скудным гостеприимством, которое я в силах вам оказать. Я много лет не принимал гостей, и, боюсь, вы найдете поместье унылым, мрачным и решите, что я равнодушный хозяин. Тем не менее вы должны остаться хотя бы на ночь. Харпер ушел готовить нам с вами ужин.

– Вы очень добры, – отвечал я. – Однако я боюсь, что помешаю вам. Если…

– Вовсе нет, – твердо возразил он. – Вы должны остаться у меня в гостях. До ближайшей гостиницы многие мили, а туман превращается в проливной дождь. На самом деле я рад принять вас. За ужином вы расскажете мне все о вашем отце и о себе самом. А пока что я попробую найти для вас комнату. Прошу, идемте со мной.

Мы поднялись на второй этаж, и он повел меня по длинному коридору с потолочными балками и панелями старого дуба. Мы миновали несколько дверей, – несомненно, они вели в спальни. Все были закрыты, а одна укреплена железной решеткой, толстой и зловещей, как в тюремной камере. Я, разумеется, предположил, что там и держали чудовищного ребенка, и задумался, жив ли еще уродец, ведь прошло лет тридцать. Как, надо полагать, безмерно, ужасающе далек от человеческого образа он был, раз его понадобилось срочно укрывать от посторонних взглядов! И какие особенности его дальнейшего развития могли потребовать массивных решеток на дубовой двери, которая сама по себе способна выдержать атаку любого обычного человека или зверя?

Даже не взглянув на дверь, мой хозяин прошел дальше; свеча в его слабых пальцах почти не дрожала. Я двигался за ним, и тут мои размышления внезапно прервал душераздирающий громкий крик, шедший, судя по всему, из-за зарешеченной двери. Долгий, нарастающий вопль, вначале очень низкий, будто заглушенный могилой голос демона; затем, пройдя несколько отвратительных стадий, он поднялся до пронзительной ненасытной ярости, словно демон выбрался из подземелья на поверхность. То не был ни человеческий, ни звериный вопль – он звучал абсолютно противоестественно, адски, макабрически, и я содрогнулся от нестерпимого ужаса, который не исчез, когда голос демона, достигнув кульминации, стал постепенно стихать и вернулся к глубокой гробовой тишине.