Кияш Монсеф – Всё началось с грифона (страница 9)

Кэрри Финч была первой, с кем я подружилась в средней школе. В начале шестого класса, когда каждый пытался найти свое место, мы оказались с ней за одной партой на классном часе миссис Ашерман. Прежде всего я обратила внимание на безукоризненную аккуратность Кэрри. Все было так, как и должно быть: и ее светлые волосы, заплетенные в тугую косу, и золотистый загар, оставшийся после летних каникул, и даже ее привычка убирать рюкзак под стул. Она начала делать заметки, едва классный час начался, и еще до его конца умудрилась исписать целую страницу. Почерк у нее был мелкий, летящий и аккуратный. Сама я никогда не делала конспектов и не видела, чтобы мои ровесники так старательно слушали на уроках, тем более на классном часе. Я была очарована.

Отец Кэрри был профессором Калифорнийского университета в Беркли, а мама работала администратором в больнице. Ее брат Кайл, застенчивый мальчик, тоже оказался в классе миссис Ашерман. Финчи жили в большом светлом доме недалеко от университета, на каникулах ездили в Йосемитский национальный парк и на Гавайи и приглашали людей на званые ужины. Все это казалось мне чрезвычайно необычным.

Когда первый урок закончился, Кэрри крепко меня обняла. Руки у нее были ужасно длинными – одно из немногих ее несовершенств, из которого, впрочем, она тоже извлекла максимальную пользу. Кэрри с первого года старшей школы входила в школьную команду по плаванию, а объятия ее всегда были крепкими.

– Я так беспокоилась о тебе, Маржан, – воскликнула она. – Я боялась, что тебя куда-нибудь отправят и мы с тобой больше никогда не увидимся.

Кэрри всегда с пугающей легкостью придумывала наихудшие сценарии развития событий.

– Извини, медвежонок, – сказала я. – Последние несколько недель выдались странными.

Мгновение спустя к нам присоединилась Грейс Йи, которая выбежала из дальнего конца коридора и чуть не сбила меня с ног. Грейс была самой низкой из нас троих. Делу не помогала даже пышная с выстриженными висками прическа в стиле Элвиса, с которой она появилась в первый день учебы. Рост, впрочем, не мешал тому, что именно Грейс всегда замечали первой. У нее был громкий резкий голос, разрезающий фоновый шум подобно отточенному скальпелю, а ее манера ходить – и даже просто стоять на месте, – казалось, создавала вокруг нее поле с электрическими зарядами. А еще Грейс всегда носила яркие цвета: сегодня на ней были зеленая толстовка на молнии и кеды в тон.

– Мы скучали по тебе, балда, – сказала она, ударяя меня по руке кулаком. – Неужели так трудно ответить на сообщения?

– Мне просто нужно было немного времени, Джи, – ответила я Грейс.

Именно благодаря ей мы подружились. В тот первый день шестого класса на консультации она умудрилась оказаться в одной группе со мной и Кэрри. Грейс сделала это главным образом потому, что нам обеим было мучительно любопытно, как и зачем Кэрри сумела сделать столько записей во время такого небогатого на события классного часа. Разница заключалась в том, что она, в отличие от меня, не побоялась спросить.

Когда Кэрри объяснила, что ничего не могла с собой поделать, ведь ей было действительно плохо, если она не записывала за учителем каждое слово, Грейс немедленно заявила, что теперь мы трое – учебная команда.

– Ты, – сказала она Кэрри, – проследишь, чтобы мы не пропустили ничего важного.

В тот день мы узнали две вещи. Во-первых, красивая и идеальная Кэрри на самом деле очень волновалась внутри. Во-вторых, с Грейс Йи было невозможно спорить.

Прозвенел звонок к началу следующего урока, и мимо нас пробежала болтающая стайка мальчиков-первогодок.

– Стойте, – скомандовала Грейс, не дав нам разойтись в разные стороны. – Куда вы?

– Химия, – отчиталась Кэрри.

Я призадумалась. В последний раз я вспоминала свое расписание три недели назад.

– Кажется, испанский.

Грейс огляделась по сторонам. Коридор начал пустеть.

– Поздравляю, – сказала она. – Вы обе ошибаетесь. Следующий урок – бабл-ти. За мной.

У Кэрри вырвался встревоженный всхлип. Я почти не сомневалась, что Кэрри вся покрылась бы сыпью, прогуляй она урок, но было ясно, что в этом случае именно так она и сделает.

– Не могу, Джи, – сказала я. – Не сегодня. Нужно сначала разобраться с администрацией. Нельзя же убеждать их не снижать мне оценки и в то же время прогуливать.

Кэрри вздохнула с облегчением, а Грейс поморщилась.

– Ну и зануды вы обе, – прокомментировала она, надменно развернулась на каблуках и потопала прочь, сделав вид, что очень рассердилась. Впрочем, Грейс бросила через плечо: «Обедаем на улице», не ожидая ответа.

На ланче мы с Кэрри и Грейс сели во дворе школы. День был солнечный, поэтому на улице оказалось много народу. Все гуляли, сбившись в группки, смеялись, кричали, сидели в телефонах. Стайка ребят из драмкружка сгрудилась вокруг девочки, играющей на укулеле и поющей песню из репертуара Холзи. Несколько мальчиков – в одного из них Грейс была влюблена с начала старшей школы – гоняли туда-сюда футбольный мяч. День казался совсем обычным.

Кэрри ела нарезанную толстыми ломтиками куриную грудку, запивая ее холодным эспрессо из баночки. У Грейс с собой была холодная острая лапша с овощами, приготовленная ее мамой накануне. Я же обедала белым хлебом с арахисовым маслом, пока это не заметила Грейс.

– Исключено, – отрезала она.

Уже через секунду моим обедом стала холодная острая лапша с овощами, сделанная мамой Грейс вчера вечером.

– Как бы там ни было… где тебя носило? – спросила Грейс, разглядывая мой сплющенный сэндвич с зачарованным отвращением.

– Я была дома, – сказала я. – И в клинике. Которой, кстати, я теперь владею. Вот здорово-то.

Такого ответа было недостаточно, и я это явственно ощутила.

– Я постепенно привожу жизнь в порядок. Я вовсе не пыталась отгородиться от вас – просто не была готова к этому, – я кивнула в сторону школы и поросшего травой поля, – до этого момента.

– Я представить не могу, через что ты прошла, – сказала Кэрри.

Она покачала головой и посмотрела на траву. Мне показалось, что у нее на глазах наворачиваются слезы.

– Серьезно, девочки, – уверила я. – У меня все нормально, правда.

– Они нашли убийцу? – спросила Грейс.

У меня появилось предчувствие, что она будет задавать этот вопрос каждые несколько дней, пока не получит положительный ответ.

– Еще нет, – ответила я.

У них даже нет никаких зацепок.

Я попыталась припомнить, встречалась ли хоть одна из подруг с моим отцом. Грейс, кажется, разок-другой заходила в клинику? Или, может, отец однажды приехал забрать меня со школьных танцев? Я всегда старалась отделить папу от остальной части своей жизни. Я боялась, что он все испортит своими серьезностью, печалью или просто слишком странным поведением.

– Хочешь поговорить о нем? – отважилась предложить Кэрри. – Ну, если тебе станет от этого полегче.

Я и правда хотела о нем поговорить, но не могла рассказать Кэрри и Грейс о том, что меня тревожило.

Мне вспомнилась одна история, но я не произнесла ни слова. Грейс сочувственно положила руку мне на плечо. В этот момент наш пикник прервал прискакавший футбольный мяч. Следом подбежал предмет обожания Грейс, извиняясь перед нами всеми и перед Грейс в частности, из-за чего она залилась краской. Мы рассмеялись, беседа продолжилась, но история так и засела у меня в голове.

Стояло летнее утро, мне было одиннадцать лет. Папа только что вернулся из очередной поездки. Кажется, в тот раз он уезжал ненадолго, но любые его отлучки заставляли меня чувствовать одно и то же: злость, одиночество и страх.

Прошлую ночь мы провели за игрой в карты. Когда я была маленькой, папа научил меня персидской карточной игре под названием «Пасур». Мы играли не очень часто, но все же проводили несколько партий время от времени, когда кто-нибудь из нас доставал колоду. Она была самая обычная, но мой папа называл масти и лицевые карты персидскими названиями и подсчитывал очки на фарси. Каким-то образом из-за этого все карты казались другими.

Папа тоже был другим. Когда мы играли, он словно перемещался в иное пространство или время. Возможно, он возвращался в Иран или вспоминал мое детство, а быть может, отправлялся еще куда-то, в то место, о котором никогда не говорил. Где бы папа ни оказывался, надежды и радости там было явно больше, чем в той реальности, где он жил обычно.

В ту ночь, ложась спать, я чувствовала себя в безопасности. Мне больше не было одиноко. Проснувшись следующим утром, я увидела на стуле записку, написанную папиным почерком, четким и угловатым: «Ушел на работу пораньше. Не хотел тебя будить. Папа».

Грудь сдавило. На меня вновь нахлынуло все, что я испытала в его отсутствие, но в этот раз эмоции были сильнее. Я никогда еще не чувствовала такие злость, одиночество и страх. В тот день мне стало ясно, что это никогда не закончится. Все останется по-прежнему и никогда не изменится к лучшему.

Я разорвала записку, пинком опрокинула стул, хлопнула дверью комнаты и спустилась вниз.

Я стояла на кухне, в душе царили хаос и ощущение опасности, а под всем этим была пустота, словно в центре моего сердца просверлили черную дыру, которую нужно было обязательно заполнить. Где-то в глубине души чего-то не хватало – чего-то важного, необходимого.

Тогда я и начала готовить сэндвичи.