Кияш Монсеф – Всё началось с грифона (страница 10)

Я нарезала целую буханку белого хлеба, а потом намазала на каждый ломтик столько арахисового масла, сколько смогла. Ничего другого готовить я не умела. Я сложила сэндвичи друг на друга, сплющила их и засунула обратно в пакет для хлеба. Пакет я положила в рюкзак, закинула его на плечи и ушла, не зная, куда собираюсь отправиться.

На следующий день меня нашли в двадцати милях от дома. Мышцы ног одеревенели и болели, от сэндвичей, съеденных в таком количестве, меня тошнило. Я замерзла, растерялась, испугалась и так и не смогла найти то, что пыталась.

Мой отец подъехал за мной и отвез домой.

– Я рад, что с тобой все в порядке, – это было все, что он мне сказал.

Когда мы вернулись домой, он посмотрел на меня так же, как смотрел всякий раз, уезжая, – как будто со мной было что-то не так, и это не смог бы исправить ни один врач на свете. Думаю, он тогда не злился на меня.

Ему было стыдно.

Грейс отловила меня в конце учебного дня, когда я уже направлялась к выходу, и схватила под руку.

– Мы идем к Медвежонку, – объявила она. – Отказ не принимается.

Мы очень любили собираться в гостиной Кэрри. Там было тепло, чисто и полно уютных местечек, где я могла плюхнуться, открыть рюкзак, поставить ноутбук на зарядку и подключиться к сети вайфай ТимФинч (пароль Fringilla216). У Финчей всегда оказывались разные вкусности, а холодильник был забит баночками фруктовой сельтерской воды. А еще в этом доме неизменно радовались гостям. У меня все было с точностью до наоборот.

– Не знаю, Джи, – сказала я. – Я собиралась пойти в клинику.

– Да брось, – сказала Грейс. – Тебе все равно нужно познакомиться с Китом.

О Ките Грейс начала болтать без умолку за несколько недель до смерти моего отца. Это был старенький «Субару» универсал с пробегом в двести тысяч миль, который родители Грейс собирались подарить ей на шестнадцатилетие, которое…

– Черт! – воскликнула я, останавливаясь как вкопанная. – Я пропустила твой день рождения!

– Ты пропустила всего лишь небольшой ужин, – успокоила меня она. – Не переживай. Но теперь я смогу сыграть на твоем чувстве вины и заставить тебя пойти с нами, потому что, боже, Мар, поверить не могу, что ты пропустила мой день рождения!

Кит как-то умудрялся быть округлым и похожим на коробку одновременно, его фары, казалось, щурились, а решетка радиатора хмурилась. Он был длинным и низким, словно пытался проскользнуть под машиной побольше. Внутри тоже было тесновато, а серая обивка истерлась и потрескалась. И все же машина была машиной, тем более из нас троих водительские права получила только Грейс.

На всякий случай я позвонила в клинику, и Доминик заверил меня, что они прекрасно справятся и сами.

– Сходи повидайся с друзьями, – сказал он. – Фельдшеры подметут вестибюль, а я пополню запасы медикаментов и выключу свет. Все в порядке.

Мой велосипед легко поместился в багажник Кита. Кэрри, самая длинноногая из нас, вызвалась сесть на заднее сиденье, хоть там и было тесновато. Когда мы все пристегнулись, Грейс, желая нас повеселить, задним ходом выехала с парковки чуть быстрее положенного, и мы все рассмеялись. Затем мы опустили стекла, потому что внутри Кита пахло плесенью. К тому же было здорово ехать куда-то с лучшими друзьями в машине с опущенными стеклами. Через несколько минут мы подъехали к дому Кэрри.

– С возвращением, Маржан, – сказал отец Кэрри, увидев меня. – Рад тебя видеть.

Я ждала, что он спросит меня о папе или скажет, что ему жаль. Когда он этого не сделал, ограничившись лишь понимающим кивком, я почувствовала облегчение. Родители Кэрри были спокойными и дружелюбными людьми и никогда не задавали никаких неудобных вопросов.

Я достала из холодильника банку малиновой сельтерской воды, уютно устроилась в кресле-качалке и разложила перед собой домашнее задание, накопившееся за время моего отсутствия. Его было много. Администрация утверждала, что мне простили несколько недель прогулов, но теперь я начала в этом сомневаться.

Кэрри, как обычно, сидела на большой напольной подушке под окном, уткнувшись в учебник грамматики суахили. До нашего знакомства она шесть лет учила китайский в школе с языковым погружением и все еще любила время от времени практиковаться с Грейс. Иногда ее родители говорили дома на французском языке, поэтому можно считать, что Кэрри знала четыре языка.

Грейс, надев наушники, решала химические уравнения с выражением мрачной решимости на лице. Она лежала на диване, сбросив обувь, постукивая пальцами ног и листая страницы с молекулярными диаграммами. В какой-то момент Грейс сняла наушники и проворчала: «Это ненастоящая химия», а потом снова включила музыку и вернулась к работе.

Мы могли сидеть так часами, погружаясь в свои задания и проекты. Сейчас, пока я находилась с девочками, мир казался почти нормальным. У меня почти получилось притвориться, что я не была только что на другом конце света, не встречалась с больным грифоном, не чувствовала то, что чувствовал он.

Почти, но все же не совсем.

Той ночью, после того как Грейс отвезла меня домой, я села на кровать и нашла в телефоне номер Себастьяна. Когда я подумала о больном и слабом Киплинге, лежащем в темном зале, то засомневалась, но потом я вспомнила о Себастьяне. Пока я рыдала, он сидел рядом со мной, а потом, когда мы гуляли по территории поместья и смотрели на лес, мне показалось, что мир стал чуть понятнее и уютнее.

Мне хотелось, чтобы стало меньше путаницы. И хотелось тепла. Но больше всего на свете я желала поговорить с кем-нибудь по-настоящему.

«Привет, – напечатала я. – Это та американка, что залила слезами всю вашу изысканную мебель».

Уставившись на только что отправленные через океан слова, я стала ждать.

Раздалось уведомление, под моим сообщением появилось еще одно.

«Надеюсь, ты наконец-то взяла себя в руки».

Я улыбнулась.

«Все еще в полном раздрае», – написала я.

«Радуйся, что тебе не придется целую неделю мыть каждый вечер по двести тарелок».

«?»

«Наказали за прогул. Бить учеников теперь запрещено, поэтому вместо этого они пытаются сгубить нас повторяющимися однообразными действиями».

Пауза. Динь. Разве могут уведомления быть многозначительными? Это прозвучало именно так.

«Как ты?»

«Я вернулась только два дня назад и уже устала от всего».

«Станет легче, – написал он. – К этому привыкаешь».

Себастьяну не нужно было ничего объяснять, он сразу понял, о чем именно я говорила.

«Сколько времени на это нужно?» – напечатала я.

«Около семнадцати лет».

«Ты нисколечко не помог, но спасибо».

«Но тебе повезло, – написал он, – у тебя теперь прямая линия с сертифицированным экспертом по вопросам хранения великих тайн».

«Вот уж повезло».

Последовала долгая пауза, и я уже начала задумываться, не переборщила ли с сарказмом. Он злится? Расстроен? Может, он решит, что я того не стою? Да и хотела ли я этого на самом деле? Если оставить Киплинга и всех связанных с ним людей в прошлом, жизнь станет проще и куда менее зыбкой.

Динь.

«Я серьезно, – написал Себастьян. – Ты всегда можешь со мной поговорить и рассказать мне все что угодно».

Я начала печатать, набрала два слова, глянула на них и передумала отправлять. Слова смотрели на меня с экрана – самое правдивое, что я когда-либо писала.

«Мне страшно».

Я долго не сводила с них взгляда, держа большой палец над кнопкой отправки. Рассказать ему? Могла ли я ему доверять?

Динь. Сообщение от Себастьяна.

«Ладно, надо идти мыть посуду после завтрака».

Я удалила написанное.

«И чтоб ни пятнышка, – ответила я. – Спасибо тебе».

Через несколько дней я снова влилась в привычный школьный ритм. На меня перестали обращать внимание в коридорах, и мне каким-то образом удалось закрыть большую часть долгов. Бывало, что я до темноты занималась с Грейс и Кэрри в гостиной Финчей. В другие дни я проводила время в клинике, разбираясь с непрошеными взрослыми обязанностями, отдающими запахом пыли. Счета поставщиков, зарплаты, арендная плата, коммунальные платежи. Один наш рентген-аппарат был на последнем издыхании, на нас висело две ипотеки. Гора задач, казалось, не уменьшалась, и всегда находилась та, у которой поджимали сроки. Никого не волновало, что единственная причина, по которой я должна была всем этим заниматься, заключалась в том, что моего отца только что убили.

Иногда, когда в клинике было мало дел, я доставала визитку, оставленную странной девушкой, – чайник со свернувшейся внутри змеей – и изучала ее в поисках подсказок. Скрытый номер телефона, не замеченный мной адрес электронной почты, какое-нибудь секретное сообщение, зашифрованное в незамысловатом рисунке. Однако визитка выглядела как обычно, и чем больше я на нее смотрела, тем больше мне казалось, что в этом нет никакого смысла.

Порой я начинала думать, что на самом деле ничего и не происходило.

Раз в неделю Кэрри, Грейс и я ходили в бабл-ти-кафе рядом со школой и разговаривали об обыденных вещах – школе, музыке и парнях. Самой горячей темой оставалась влюбленность Грейс в футболиста по имени Хоуи.

– Он так улыбался тебе на сегодняшнем собрании, – сказала Кэрри на одной из таких посиделок.

– Он всем так улыбается, – возразила Грейс. – Это ничего не значит! Маржан, скажи ей, что одна улыбка ничего не значит.

Я лишь усмехнулась и сделала глоток чая.