Кияш Монсеф – Всё началось с грифона (страница 67)

Две недели спустя я побывала на своем первом соревновании по плаванию. В воде Кэрри была другим человеком: изящной, сильной и, самое главное, спокойной. В итоге ее команде чуть-чуть не хватило до победы, зато мы с Кэрри помирились. Это было нетрудно. Некоторых друзей нужно просто поддержать.

Отношения с Грейс налаживались медленнее, и ей было сложнее принять происходящее. Я проводила с ней много времени, помогая все переварить: у нее никак не укладывалось в голове то, что мы делали и видели той ночью. Она знала, что это произошло на самом деле, но полностью поверить в это не могла. Однажды я рассказала Грейс несколько папиных историй, и они, судя по всему, ей помогли. Эти легенды так давно жили внутри, что мне было приятно наконец рассказать их другому человеку, поделиться тем, что определило мою жизнь и будет влиять на нее, вероятно, всегда. В этих рассказах заключалась культура, унаследованная мной от папы, вбирающая и реальные события, и вымышленные. Такой же была и история моей жизни. И теперь она принадлежала не только мне.

Поняла я и кое-что еще. Существовал огромный пласт, о котором мне почти ничего не было известно. Мои родные жили в другой стране, далекой мне и совершенно чужой, на их языке я не говорила, а обычаев не знала. Мне хотелось лучше понять свою культуру, поэтому я стремилась приблизиться к ней. И пускай детям, которых я видела на празднованиях Навруза, все досталось просто так, а мне – нет, я была готова приложить столько усилий, сколько потребуется, и позвонила папиному брату Хамиду, мы поговорили. Он оказался терпеливым и дружелюбным, а еще шутил гораздо лучше, чем мне казалось в нашу последнюю встречу. Хамид немного походил на папу, каким тот был до смерти матери.

– У тебя здесь есть семья, Маржан, – сказал он.

Мне было приятно слышать, как Хамид произносит мое имя. У моего отца был похожий голос.

– Они очень хотят с тобой познакомиться.

– Думаю, я тоже не против.

У меня возникало странное ощущение, когда я думала о далеких лицах, которые толком никогда не получалось разглядеть из-за пикселей, и понимала, что это мои родные. Впервые эта мысль принесла утешение. Казалось, что пропасть между нашими жизнями уменьшилась. Выполнить мои желания все еще было нелегко, но мир немного увеличился, как, возможно, и я.

Странно, но я не испытывала ненависти к Горацио. Мне было его жаль. То, что он создал, потом разрослось, стало больше его самого, и разум Горацио, как, возможно, и любой другой, не смог это вместить. Он потерялся в своем творении.

Я задавалась вопросом, не меняюсь ли и я под воздействием этой безымянной силы. Казалось, что раньше мир был далеко не таким хрупким. Машины, мимо которых я проезжала по дороге на работу, лица детей в школе, даже уют папиного кабинета – все было сделано из сверкающего тончайшего хрусталя, готового разбиться от малейшего прикосновения.

Я глянула на карниз клиники в поисках моего знакомого старого бездомного кота, но его нигде не было видно. Тем не менее я насыпала в его миску немного кошачьего корма, несколько раз встряхнула ее и поставила у двери, зная, что в следующий раз еды уже не будет.

Вернувшись в клинику, я огляделась: возможно, кому-то нужна была моя помощь. В вестибюле царила тишина. Дальше по коридору персонал занимался пациентами. Процедурный кабинет уже убрали и подготовили к следующей операции, какой бы она ни была. Все было в порядке, так что я направилась обратно в кабинет, собираясь заняться домашкой.

Всего через несколько минут раздался стук в дверь. В коридоре стояла доктор Полсон.

– Мы можем поговорить? – спросила она.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – предложила я.

Она улыбнулась и села напротив меня. Под мышкой у нее была тонкая папка, которая совсем не походила на амбулаторную карту. Доктор Полсон посмотрела на нее, а потом на меня.

– Итак, – начала она. – Иногда ты знаешь кого-то годами, а потом, в один прекрасный день, все предстает в ином свете.

Доктор Полсон замолчала и отвела взгляд. Она волновалась и не была уверена в себе. Я, кажется, никогда раньше не видела, чтобы доктор нервничала. Наконец она подняла взгляд и посмотрела прямо на меня.

– Мы с твоим папой… – обронила доктор Полсон, а потом снова надолго умолкла. Я ничего не ответила, тогда она протянула руки ладонями вверх и продолжила: – Ну что ж. Джамшид и я…

Теперь доктор Пи вздохнула с облегчением, и вся ее птичья настороженность, казалось, ослабла, а потом и вовсе улетучилась. Впервые за все время передо мной явились растерянность, одиночество и скорбь. Я сидела, не произнося ни слова, а мир перед глазами снова деформировался и искривлялся. Так происходило всегда, когда менялось то, что я считала незыблемым.

– Мы испытывали чувства друг к другу, – произнесла она. – Ничего более. Но они были… сильными.

– Я не знала об этом, – сказала я.

Глупые слова, но так и было.

– Он не хотел тебе говорить, потому что не был готов к этому. Твой отец сказал мне, что сначала ему нужно кое-что сделать и исправить. Так что мне оставалось только ждать.

Доктор Пи замолчала.

Я вспомнила все те случаи, когда видела своего отца и доктора Пи вместе, пытаясь найти подсказки, которые упустила. Я словно стала маленькой девочкой, которая совсем не понимает, что происходит вокруг. Мне хотелось потребовать ответов, но, похоже, это было бессмысленно. Доктор Пи в своей обычной прямолинейной манере уже рассказала все, что мне нужно было знать.

– Сколько это длилось? – спросила я, потому что стоило сказать хоть что-то.

– Зависит от того, как считать, – сказала она. – Пожалуй, пару месяцев.

– Почему? Я хочу сказать: почему вы выбрали именно его? Зачем говорите об этом сейчас?

– Я считала твоего отца хорошим человеком, – ответила доктор Пи. – Так и было, несмотря на то что ему причинили боль и сам он боялся торопить события. Но, думаю, твой отец хотел быть счастливым.

– Почему вы не рассказали мне обо всем раньше?

– Не думала, что тебе нужно об этом знать.

– Тогда зачем рассказываете сейчас?

Она вздохнула еще раз, снова напомнив мне охотничью птицу.

– Потому что я хочу купить клинику, – произнесла доктор Пи, – и будет лучше, если ты мне доверишься.

Она положила папку между нами и пододвинула ее ко мне. Я пробежалась глазами по нескольким страницам.

– Это действительно справедливая цена, – сказала доктор Пи. – Твой бухгалтер тоже так считает.

– Вы обсуждали это с Дэвидом? – осведомилась я.

– Я попросила его ничего не говорить, – ответила доктор Полсон. – Хотела сообщить тебе все сама.

Я перечитала сумму один раз, а потом второй. Этого вполне хватало.

– Почему?

– Потому что я хочу, чтобы ты согласилась, – сказала она.

– И все-таки? Почему вы выбрали именно эту клинику?

Она улыбнулась сама себе.

– Моя семья держала птиц, попугаев и кур. Я выросла, заботясь о них. Мне с самого детства хотелось стать ветеринаром, открыть собственную клинику, но когда я окончила ветеринарную школу, то поняла, что денег мне на это не хватит. Мои родители были школьными учителями, так что жили мы не очень богато. Какое-то время я работала ветеринаром на замену в нескольких разных учреждениях, и затем меня нанял твой отец. Я думала, что пробуду здесь пару лет, приведу в порядок кредитную историю, но потом у меня заболел папа, а следом за ним и мама. Подходящего момента так и не настало.

– И вы хотите купить именно эту клинику.

– Здесь есть все, что мне нужно.

– И предлагаете за нее ту сумму, которая написана здесь.

– Кредит мне уже одобрили. Все документы есть в папке.

Я пролистала бумаги.

– Мне нужно подумать.

– Я позабочусь о ней, – произнесла доктор. – Обещаю.

– Не сомневаюсь, – ответила я.

Затем изящным, выверенным движением она встала, собираясь уйти.

– Доктор Пи, – окликнула ее я.

Она остановилась в дверях.

– Не знаю, что именно мой отец хотел исправить, но у него ничего не получилось. Возможно, вам интересно будет это узнать. И все-таки, думаю, он попытался что-то сделать.

Доктор Полсон ничего не ответила. Когда она вышла, воцарившаяся тишина была такой же странной и нереалистичной, как одно из созданий Горацио.

Папа и доктор Пи… Я повторяла эти слова снова и снова, но не могла понять смысл. Почему он не рассказал об этом мне и ничего не исправил?

Внезапно меня захлестнула злость.

Я сердилась на Эллен Полсон, ведь она, по моему мнению, оказалась совсем не той, кем я ее представляла. Она была не просто доктором Пи, принимающей пациентов во второй смотровой, и уже это нарушало какой-то хрупкий баланс, лишало меня чувства надежности. Мы обе хотели чего-то, испытывали усталость, боль и разочарование. Все эти месяцы она хранила свои секреты, скорбь и желания в тайне, словно цапля, крадущаяся в камышах. Теперь же, когда доктор Пи все мне рассказала, я больше не знала, как на нее смотреть, и совсем не понимала ее.

Я злилась на папу – за все. За то, что не сделал того, что собирался сделать, за то, что слишком долго ждал. За то, что никогда ничего мне не рассказывал. За то, что заставлял меня чувствовать себя сломанной. За то, что его убили, причем, вероятно, из-за какой-нибудь глупости.

К тому же я злилась на себя, так как не замечала того, что происходило рядом со мной, и не узнала правду, когда она была прямо у меня под носом, просто потому, что не обращала ни на что внимания.