Кияш Монсеф – Всё началось с грифона (страница 58)

«Окончить школу, как все нормальные люди» звучало неплохо, но я не чувствовала себя нормальной. Судьба единорога не давала мне покоя. Иногда мне казалось, что под кожей бурлит его ярость. В другие моменты я не ощущала ничего, и это приводило меня в ужас.

Подруги меня раздражали. Кэрри была вся на взводе из-за плавания, а Грейс половину времени проводила с Хоуи. Ни одна из них не могла понять мои чувства. Я уходила с уроков пораньше, запиралась в кабинке туалета и ждала звонка. Смотря в зеркало, я видела ужас на своем лице.

Зорро день и ночь расхаживал взад-вперед, скулил и драл когтями ковер. Когда Мэллорин была дома, он тревожно семенил за ней по пятам, а если она уходила на работу, начинал грызть свой хвост. Мэллорин суетилась вокруг него, предлагая ему угощения и стараясь приласкать, но Зорро неизменно ощетинивался и не принимал ни того ни другого. Казалось, ничто не могло заставить его расслабиться – он скулил, дергался и тявкал даже во сне. Один раз Мэллорин все же увидела, как Зорро грыз хвост.

Однажды, в перерыве между занятиями, кто-то постучал в дверь моей туалетной кабинки.

– Занято, – сказала я.

– Мы знаем, что ты там, Маржан, – сказала Кэрри.

– Оттуда выглядывает твоя обувь, – подметила Грейс.

Я открыла дверь и встретилась с ними взглядом.

– Где ты была? – спросила Кэрри.

– Да в основном нигде, – ответила я.

Что мне еще было сказать?

– Что с тобой происходит? – спросила Грейс. – Ты в порядке?

– Ничего не происходит. Со мной все хорошо.

Произносить эту фразу я практиковалась годами.

– Плохой из тебя друг в последнее время, – обвинила Кэрри.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила я.

Прозвучало резко.

Кэрри на мгновение замолчала.

– Ничего не хочу, – сказала она. – Я просто думала, что мы друзья, но сейчас начинаю понимать, что ничего о тебе не знаю. И кажется, рассказывать об этом ты никогда не собиралась.

Она протиснулась мимо Грейс и вышла из туалета. Мне стало тошно. Себастьян был прав: я существовала в двух версиях, и сейчас та, которая знала о плененных единорогах и девятихвостых лисах, оказалась в ловушке внутри другой, которой об этом ничего не было известно.

Мир летит в тартарары, Кэрри. Как мне это тебе объяснить?

Грейс уставилась на меня.

– Что с тобой не так, Маржан? – поинтересовалась она.

– А с тобой? – не осталась в долгу я.

– Моя настоящая подруга только что ушла поплакать в другой туалет, – сказала она. – И я хочу знать, в чем дело.

– Кое о чем я не могу тебе рассказать, Джи, – сказала я. – И дела с этим обстоят не очень-то хорошо.

У меня была глупая надежда, что Грейс все поймет, сможет уловить что-то в моем голосе и выражении лица. Возможно, она заметит, что я пытаюсь защитить ту себя, которая не представляла, как жить жизнью обычной девочки. Я надеялась, что Грейс догадается об этом. Станет ясно, что, хоть я и не могла ответить на ее вопросы, нам всем в конечном счете хотелось одного и того же.

Но Грейс злилась и видела меня в самом худшем проявлении.

– Что, черт возьми, это значит, Маржан? – спросила Грейс. – Что вообще все это значит, черт подери?

Грейс была сильной. Может, ей и хотелось заплакать, но она не собиралась показывать мне свои слезы. Сколько боли я бы ей ни причинила, Грейс была готова бороться за правду до тех пор, пока все это имело значение.

Но Грейс искала ту правду, которая не перевернула бы весь ее мир и с которой она могла бы совладать. Этого я ей дать не могла, поэтому мне оставалось лишь противостоять ее нападкам.

– Не обижайся, Джи, – сказала я, – но это не твое дело.

Мир ничего тебе не должен. И меньше всего – объяснений.

– С тобой что-то не так, – выпалила Грейс. – Раньше я считала тебя застенчивой, но на самом деле ты не очень хороший человек и, видимо, даже не осознаёшь этого. Мне кажется…

– Что чего-то не хватает, верно? – подсказала я. – Я в курсе, поверь.

Она начала что-то говорить, потом покачала головой. Я знала, что должна огорчиться и попытаться все исправить, но все, что я чувствовала, – это смутное болезненное ощущение в той части меня, которая казалась пустой. Я не оплакивала, подобно Кэрри, потерю человека, которого на самом деле никогда не существовало, но немного походила на Грейс, требуя ответов так, как будто заслуживала их. И все же я очень отличалась от остальных. Неудивительно, что моя реакция была совсем не такой, как у нормальных людей.

Тем вечером я написала Себастьяну. Мгновение спустя он позвонил по видео, и мне стало гораздо легче. Наконец-то можно было поговорить с тем, кто понимает, что я чувствую. Однако, когда на экране появилось лицо Себастьяна, в его глазах не было теплоты.

– Ты сказала, что ему станет лучше, – произнес он. – Это не так.

– В смысле? – спросила я. Каждое слово выскользнуло угрем.

– Киплинг, – Себастьян говорил громко и отчетливо, словно его не волновало, что весь мир может услышать это имя. – Я видел его сегодня.

– Ему не лучше?

На самом деле мне не требовался ответ. Я знала правду и так, нужно было лишь присмотреться. Я представила себе капельницу, врача, входящего и выходящего из палаты, и пол, похожий на ливерную колбасу… Нет, в этот раз там был узорчатый ковер.

– Он словно призрак, – сказал Себастьян. – Что ты с ним сделала?

– Я не… я ничего не делала.

Я переставала понимать происходящее.

– Но ты знаешь, что с ним не так.

– Нет… – произнесла я.

Грифоны не умирают. Во всяком случае, не так.

– Я пыталась ему помочь. Я… Может быть, просто нужно еще немного времени?

– Скажи правду, Маржан! – воскликнул он.

– Это правда, – ответила я.

На самом деле я лгала и прекрасно это знала. Себастьян долго молчал. Когда он заговорил, голос его был тихим и болезненным, но все же каждое слово опускалось на меня подобно молоту.

– Не уверен, что верю тебе, – сказал Себастьян, и звонок завершился.

На следующее утро я проснулась от крика, доносившегося из комнаты Мэллорин. Ведьма сидела в постели, одетая в просторную футболку и спортивные штаны. Она дрожала и хныкала, почти ничего не соображая, растрепанные кудри спадали на лицо. Когда я вошла, Мэллорин указала дрожащим пальцем в угол комнаты. Зорро сжался у стены, свернувшись калачиком и дрожа. У него текла кровь. По ковру от его напряженного трясущегося тела к разорванному колечку из растерзанной плоти и лисьего меха тянулся засохший кровавый след.

Через мгновение я поняла, что это был один из его хвостов.

– Ч-что с ним? – прошептала Мэллорин. – Что это? Что он сделал?

Я присела рядом с Зорро и погладила зверя по шерстке. Его пронзали шок и отчаяние – настойчивые, бессильные порывы, перемежающиеся спазмами озноба и боли. Мэллорин от ужаса не могла пошевелиться. Она сглотнула и, собравшись с силами, заговорила:

– Он умирает?

Быстрый и пронзительный взгляд Зорро метался от нее ко мне и обратно. Лис поранился и испугался, но явно был жив.

– Не думаю, – сказала я. – Давай-ка промоем рану, и я расскажу тебе все, что знаю.

Пока мы смывали кровь с его шерсти, Зорро распустил хвосты. Мэллорин держала лиса, а я обрабатывала рану спиртом и перевязывала ее найденными в ванной бинтами и марлей. Всякий раз, когда Зорро вздрагивал, Мэллорин начинала ворковать ему на ухо, и он успокаивался.

– Ты давно об этом узнала? – спросила Мэллорин, когда мы закончили перевязку.

Она нежно и спокойно с удивлением водила пальцами по каждому хвосту.

– С той ночи, когда ты принесла его, – призналась я.

У меня не было сил выдумывать еще одну ложь. Возможно, Мэллорин возненавидит меня, а может, и поймет.