Кияш Монсеф – Всё началось с грифона (страница 60)
– Какая аномалия? – спросила я.
– Индекс никогда не опускается так низко, как следует, – объяснил Горацио. – Теоретически, если мы и эти создания в самом деле поддерживаем существование друг друга – а я полагаю, что так оно и есть, – то вот этого сокращения их численности, – он указал на место, где линия «существа» резко уходила вниз, – должно было хватить, чтобы мы прочувствовали последствия на себе. Нас должно было стереть с лица земли, но этого не произошло. Конечно, нам сложно, и мы страдаем, но постоянно адаптируемся. Индекс, кажется, всегда исправляется сам по себе.
– И что это значит?
– А то, – терпеливо произнес Горацио, – что либо мы, люди, сильнее, чем думают Феллы, либо…
Он улыбнулся и подождал, догадаюсь ли я, к чему он ведет. У меня не было предположений, и через мгновение мужчина, разочарованно пожав плечами, продолжил:
– Возможно, что-то не так с графиком.
Он сделал паузу, и его торжествующая улыбка стала еще шире.
– Думаю, – сказал Горацио, – они никогда по-настоящему не учитывали присутствие единорога.
Мужчина склонил голову набок в извиняющемся жесте, который в любом другом случае показался бы самодовольным, но Горацио каким-то образом выразил некоторое уважение.
– Они не виноваты, – сказал он. – Это никогда и не входило в их компетенцию. Феллы сделали все, что могли, основываясь на имеющихся данных.
– Получается, единорог спасал нас?
– Сомневаюсь, что мы хоть чем-то интересуем это существо, – усмехнулся Горацио.
Я не могла не согласиться.
– Думаю, единорог оказывает стихийное воздействие на всю экосистему. Он выступает в роли гравитации. Это магнит, который всегда притягивает нас обратно, оставляя в безопасности, и уводит от экстремальных значений.
– А что в этом плохого? – спросила я. – При чем тут гравитация?
– Без нее, – ответил он, – мы могли бы взлететь.
– И отправиться в космос, – парировала я. – Как бы там ни было, почему вы так уверены, что дело в единороге? Может, людям просто везет.
Горацио улыбнулся мне мягкой, снисходительной улыбкой, показывая, насколько я не права.
– Мир хрупок, – сказал он. – Эту хрупкость можно проследить здесь, в этих линиях, если хорошенько присмотреться. Если бы система была упорядоченной и следовала собственным правилам, она бы рухнула, дала сбой. И тогда, возможно, возникла бы новая, более совершенная. Люди там были бы сильнее. Порядок является первоосновой, на которой можно построить лучший мир. Именно этого я всегда и хотел, но у меня ничего не получится. По крайней мере, пока жив единорог.
– Значит, вы собираетесь убить его.
– Единорог – наше проклятие, Маржан, – сказал Горацио. – Мы обречены повторять свои ошибки, потому что у них никогда не бывает последствий. С незапамятных времен происходят одни и те же зверства, несправедливость и жестокость, но люди по-прежнему остаются легкомысленными и никогда ничему не учатся.
– Если мы такие ужасные, зачем тратить на нас столько сил?
– Потому что я верю в человечество, – ответил Горацио, – и надеюсь, что мы можем стать лучше. Под всей жестокостью и мелочностью в самых отдаленных уголках наших сердец спрятано зерно чего-то великого, грандиозного. Я знаю, что оно есть, потому что ощущаю его здесь, среди этих существ. Но мир его никогда не видел. И в этом вина единорога.
Он выключил проектор, и график исчез. Казалось, что вместе с ним исчезла какая-то важная связь со здравым смыслом и рассудком, с самой реальностью.
– Чего вы хотите достичь? – спросила я.
– Свободы, – ответил Горацио, – от бесконечного цикла истории и проклятия. Мы готовы к этому, Маржан, и можем начать все сначала.
– А как насчет других существ?
Горацио успокаивающе улыбнулся.
– Они станут семенами следующей великой эпохи человечества, – возвестил он. – Они – наша надежда против тьмы, которая должна наступить вначале. Существа раскроют наши лучшие качества, Маржан. Именно в этом и заключается их цель: благодаря им мы становимся чем-то б
Его лицо светилось от восхищения.
– Так нельзя, – сказала я. – Нельзя убивать единорога.
– Другого выхода нет, – возразил Горацио. – Еще одно ужасное деяние, но ради улучшения мира. Мы очистим его от порочности раз и навсегда, и, когда все закончится, люди будут жить свободно, спокойно, ничего не боясь.
– Папе было это известно? – спросила я. – Он знал, чем вы занимаетесь и что хотите сделать?
– Твой отец ничего не понимал, – ответил Горацио. – Он не разделял мое видение, Маржан, и видел лишь страдания. Ему претила мысль о том, чтобы причинить кому-то боль, он не видел, что за ней скрывается что-то еще.
Горацио умолк.
– Я знаю, что будет нелегко. Это нарушение равновесия, подобного которому мир никогда не знал. Наступят темные дни: разрушатся нации, придет война, воцарится хаос. Произойдут ужасные события, но мы выживем: здешние существа спасут нас. Это место будет нашим ковчегом, а когда потоп закончится, мы станем новым народом.
– Я думала, вы ненавидите хаос, – заметила я.
– Иногда это единственный путь, – сказал Горацио. – Если хочешь стать сильнее, нужно встретиться со своими страхами лицом к лицу. Мы – те из нас, кто останется, – будем намного сильнее, чем раньше, и создадим лучший мир. Он окажется справедливым, и в нем воцарится порядок.
– А если ваши расчеты неверны и ничего не изменится?
Горацио кивнул.
– Ты прагматична, – отметил он. – Это хорошо. Я тоже. Колёса судьбы, возможно, потребуется немного смазать. К счастью, у нас есть доступ к системам наведения нескольких сотен ракет.
Должно быть, выражение моего лица изменилось, потому что Горацио улыбнулся, успокаивающе и примирительно.
– Иногда, чтобы увидеть звезды, небо нужно обрушить.
– Вы не можете так поступить, – сказала я.
– Твой отец говорил то же самое.
Терпеливое лицо Горацио помрачнело впервые за весь разговор, и в его глазах появилось что-то зыбкое и темное. Я ощутила опасность, словно сама комната показала зубы. Было ясно, что сейчас может случиться все что угодно, и никто об этом не узнает, ведь я никому не сказала, куда отправляюсь.
– Твое место с нами, Маржан, – произнес Горацио. – В новом мире. Оставайся.
Он внимательно наблюдал за мной. Я понимала, что должна тщательно подбирать слова, иначе мне настанет конец.
– Мне нужно немного времени, – выдавила я, – чтобы подумать обо всем этом.
– Справедливо, – сказал Горацио. – Можешь думать всю ночь, если нужно. Новый мир наступит на восходе.
С этими словами он кивнул и прошел мимо меня к двери. Когда он открыл ее, я увидела широкую тень одного из охранников Авы, стоявшего снаружи. Выскользнув на улицу, Горацио что-то прошептал ему, затем повернулся и ободряюще улыбнулся мне. Я не слышала, как дверь заперли, но поняла, что оказалась в плену.
Глава 29. Песня
В комнате был телефон, но он не работал. Подозрительно, но мой мобильник тоже не смог поймать сигнал. Я попробовала открыть окна. Они оказались не заперты и бесшумно раздвинулись. На мгновение при мысли о побеге сердце у меня подпрыгнуло, но к направляющим были привинчены металлические ограничители, и потому окна открывались всего на пару дюймов.
В порыве гнева и разочарования я решила разбить стекла и оглядела комнату, пытаясь найти что-то достаточно прочное. К столу для совещаний были придвинуты кресла на колесиках, и я взяла одно из них: оно было тяжелое и неудобное, поэтому мне пришлось бежать с ним к окну, наполовину развернувшись. Удар вызвал много шума, но на окне, сделанном из толстого стекла, не осталось даже скола.
Через секунду дверь открылась. За ней стоял мой охранник, качая головой. Он подошел и, не говоря ни слова, взял кресло у меня из рук, вынес его из помещения и снова запер дверь. Оставались и другие стулья, но я прекрасно поняла намек. Если попытки продолжатся, в конечном счете мне негде будет сидеть, а, судя по всему, отпускать меня пока что не собираются.
Я ходила по комнате, подмечая все, что могло пригодиться: антикварный набор энциклопедий с орнаментами на корешках, гладкое стеклянное пресс-папье с изогнутым зубом неопределенного происхождения в центре, набор канцелярских принадлежностей.
Среди них оказались вещи, которые можно было использовать в качестве оружия: пресс-папье, пара ножниц, маленькая абстрактная статуэтка из черного мраморного камня, служившая подпоркой для книг. Я разложила все это на столе и оглядела, надеясь придумать план, но не могла представить, каково это – ударить кого-то острым или тяжелым предметом. Да и вряд ли я одолею охранника, даже если получится напасть неожиданно.
Солнце скрылось за полосой низкого тумана. Небо порозовело, потом побледнело и в конце концов потемнело. По всей территории замигали холодные лужицы мятно-белых огоньков. Обычная тихая ночь в «Зверинце».
Вскоре после наступления темноты раздался стук в дверь. Я нерешительно взглянула на разложенный передо мной импровизированный арсенал, но понимала, что вряд ли стоит пускать его в дело.
Дверь открылась, и вошла Эзра. В руках у нее был поднос с едой.
– Я не голодна, – сказала я.