Кияш Монсеф – Всё началось с грифона (страница 21)

– Если камень забрать силой или если карбункул умирает, результат будет тем же. – Он посмотрел на свою раскрытую ладонь. – Говорят, что раздобыть такой рубин можно, только если карбункул отдаст его по своей воле. Но получит его только человек с честной душой.

Горацио опустил обе руки на стол и устремил на меня многозначительный взгляд.

– Итак, – подытожила я, – вы хотите, чтобы я поехала в Южную Америку, нашла карбункула и убедила его отдать мне свой рубин?

Я улыбнулась при мысли о том, что меня каким-то образом можно было посчитать «человеком с честной душой». Его глаза восторженно расширились.

– Что ж, – сказал он. – Ты готова встретить любой вызов, не так ли? Меня так и подмывает сказать «да»: очень уж хочется посмотреть, что ты разыщешь в джунглях.

Горацио усмехнулся.

– Но нет. Твое путешествие будет немного покороче.

Он встал и жестом предложил мне следовать за собой.

Мы вышли из кабинета, пересекли длинный коридор и вышли к лифту. Горацио вызвал его, и двери открылись. Он знаком велел мне заходить и последовал за мной. Лифт закрылся. Длинным пальцем мужчина нажал на кнопку, и мы начали спускаться.

– Куда мы направляемся? – спросила я.

– Ты когда-нибудь задумывалась, как они нас выбирают? – заговорил Горацио. – Существа. Я постоянно спрашиваю себя об этом. Мне повезло пообщаться с людьми, подобными мне, – с теми, кто тоже был избран. Никто не может сказать наверняка. Эти существа не даются нам в качестве награды, хотя кому-то они и приносят благо. Не являются они и наказанием, хотя для иных людей и становятся тяжким испытанием. Существа здесь не для того, чтобы спасти нас или обречь на вечные муки. Они ничего не объясняют, просто однажды входят в нашу жизнь и остаются в ней – цельные, завершенные, однозначные.

По мере того как мы спускались, воздух становился все более холодным, сухим и жестким. Я словно дышала камнем.

– Те немногие из нас, кому открывается этот мир, совсем не обязательно самые умные люди на свете, – продолжил он. – Нельзя нас назвать и слишком храбрыми, добрыми или даже порочными. Мы просто люди. И все же эти существа дают нам нечто большее. Очень хочется увидеть в этом некое веление судьбы, почувствовать, что ты был избран для какой-то важной цели. Трудно не воображать себя в каком-то роде уникальным.

– Вы богаты, – заметила я. – Разве это не значит, что вы уже в некоторой степени уникальны?

Горацио улыбнулся.

– Мне как-то высказали предположение, – сказал он, – что общим знаменателем является одиночество.

Лифт начал замедлять ход, и глаза Горацио заблестели от озорного восторга.

– Если так оно и есть, – продолжил он, – я, должно быть, самый одинокий человек в мире. Это, пожалуй, тоже можно назвать уникальным качеством.

Дернувшись, лифт наконец остановился. Мы были глубоко под землей. Дверь открылась, за ней оказался длинный широкий проход. Над головой куполом выгибался высокий потолок из необработанного камня, пол был выложен гладкой холодной мраморной плиткой.

Большая часть света в помещении, казалось, исходила от стен, и, выйдя из лифта, я начала понимать почему. По обеим сторонам зала от пола до потолка шли стеклянные панели. Потоки света самых разных цветов и интенсивности проникали сквозь стекло, создавая своего рода лоскутное одеяло из нежных оттенков оранжевого, синего и зеленого.

– Что это за место? – спросила я, и мой голос эхом разнесся по длинному залу.

– Раньше здесь была часть ракетной шахты, – ответил Горацио. – Сейчас же… кое-что другое.

Он повернулся и пошел по залу.

За стеклянными панелями оказались помещения разных размеров и форм. Некоторые были небольшими и узкими, другие же уходили далеко в темноту. Все это напомнило мне залы африканской саванны в крупных музеях естественной истории: нарисованное на заднем плане небо, искусственная трава, стоящие на ней чучела львов и антилоп гну.

Пока мы шли, я начала замечать, что внутри вольеров, меж скал и деревьев, скользят, рыскают, крадутся какие-то фигуры. Поначалу у меня не получалось толком их рассмотреть: они были слишком быстрыми и пугливыми. Я даже не была уверена, что вообще их вижу, но стоило мне пройти мимо очередного вольера, как к стеклу, двигаясь, словно в танце, подлетел крошечный огонек и бесстрашно завис на уровне глаз. Я остановилась. Мне показалось, что огонек зовет меня к себе.

Я подошла поближе, а потом еще и еще, пока не прижалась лицом к стеклу и у меня не осталось никаких сомнений в том, что находится за ним.

Существо, парившее передо мной, было голым и лысым с головы до ног, его стрекозиные крылья тихонько шелестели за стеклом. Тело создания выглядело почти человеческим, только очень маленьким, но руки и ноги были длиннее положенного, а гениталии – во всяком случае, я предположила, что это были они, – смотрелись непривычно. Бледные конечности безвольно, расслабленно висели, мягко покачиваясь в воздухе. На круглом белом, словно лилия, лице существа любопытными черными бриллиантами мерцали глаза.

– Это фея, – произнес Горацио, и мир вокруг меня преобразился.

Я отступила от стекла и почувствовала, что на меня смотрят необыкновенные, диковинные глаза.

В одном из вольеров птицы с крыльями, сотканными из чистого солнечного света, порхали по ветвям гипсового дерева, оживленно щебеча.

– Птицы аликанто, – прошептал Горацио, – из Чили.

В другом из зарослей вереска на меня посмотрел белый олень с золотыми рогами.

– Златорог, родом из Словении.

Чуть дальше, под поверхностью кристально чистого пруда, скользило существо с серебристой чешуей и темной гривой.

– Макара из озера в горах Аннапурна.

Так продолжалось до бесконечности. Существа из всех историй, когда-либо рассказанных мне папой, сейчас наблюдали за мной, живые и абсолютно реальные.

– Что скажешь? – спросил Горацио.

– Как… – начала я.

– На это ушли годы. Потребовалось много терпения и серьезные исследования. Но в этом отчасти и заключается все веселье. Пришлось прошерстить спутниковые фотографии, трудовые книжки, свидетельства о смерти, ища ту маленькую деталь, которая выбивается из общей картины.

Он оглядел длинный зал, ряды вольеров, полных невиданных, невозможных существ.

– Их присутствие можно заметить, все они занимают какое-то место в жизни людей, нужно только знать, куда смотреть.

Каждый вольер был вместилищем удивительных чудес. Среди тлеющих углей каменной костровой чаши скользила саламандра, черная и гладкая, кожа ее мерцала характерным для земноводных блеском. У входа в темную пещеру медленно сжалась в кулаки пара огромных узловатых четырехпалых рук.

– Каменный великан, – прошептал Горацио. – Ужасно свирепый.

С высокой каменной перекладины за нами, помахивая хвостом и оскалив зубы, наблюдала большая кошка.

– Мой отец знал об этом? – поинтересовалась я.

– Конечно, – отозвался Горацио. – Некоторых он лечил.

– Сколько? – спросила я. – Сколько их здесь?

– Сто сорок пять, – сказал Горацио.

Слева от меня тонкая змея с сапфирово-синими глазами отделилась от ветки дерева и поплыла по воздуху, словно была в воде. Горацио наблюдал за тем, как она грациозно скользнула вокруг ствола дерева и между изящными челюстями сверкнул серебром язык.

– Знаешь, почему они существуют? – спросил Горацио.

Я покачала головой.

– Вряд ли кому-то известен ответ на этот вопрос, но у меня есть теория. Я думаю, что они не те, кем кажутся. Это не просто существа из плоти и крови – хотя, как доказала на практике твоя семья, так и есть на самом деле. Но это еще не все. Я думаю…

Выражение лица Горацио изменилось. Он понаблюдал за змеей, которая пересекла вольер, извиваясь в нескольких дюймах над покрытым листвой полом, а потом повернулся ко мне.

– Что ж, – сказал он. – Они напоминают мне, что нет ничего невозможного, а это сокровище дороже любого богатства.

Мгновением раньше он явно собирался сказать что-то совсем другое.

Горацио повернулся и продолжил идти, остановившись, лишь когда мы достигли нужного вольера. Он был больше прочих, и в него не проникал свет. Я сделала вдох, и воздух в моей груди ощутился спертым и гнилым. Ноги ослабели, и мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание.

– Ты чувствуешь это, верно? – произнес Горацио. – Ты побледнела.

Я собралась с силами. Темнота по ту сторону стекла, казалось, пульсировала злом. Мне хотелось оказаться как можно дальше от нее, но я не могла оторвать взгляд. Тени кишели невидимыми ужасами.

– Что, черт возьми, там внутри? – спросила я.

– Это, – сказал Горацио, – мантикора.

Мне показалось, что я увидела, как внутри что-то шевельнулось – быть может, длинный и гибкий бок хищного существа. На мгновение в темноте мелькнуло нечто, едва смахивающее на лицо. Но даже если оно и правда там было, то исчезло прежде, чем я смогла его разглядеть.

Горацио тоже переменился. Он словно стал выше, как будто зыбучая темнота за стеклом подпитывала нечто внутри него.

– Жуть берет, правда? – спросил он, даже не попытавшись уйти. – Иногда, когда на меня накатывает прилив необычайной храбрости, хочется стоять здесь и ждать ее появления.

– Зачем вы это делаете?

– Если хочешь стать лучше, приходится встречаться со своими страхами лицом к лицу. Мантикора объединяет в себе тысячи ужасов, она словно кошмар, от которого нельзя проснуться.