Китти Уилсон – Каждый день декабря (страница 19)
Я начинаю набирать «Могу приехать и помочь тебе с выступлением…», что, конечно, глупо – чем я могу помочь? – но иногда хорошо иметь компанию. И тут я мысленно возвращаюсь к сегодняшнему утру.
И удаляю сообщение.
Прошлой ночью мне приснилась Белл Уайльд – это был не подростковый сон, а такой, в котором ее было много, и она была моей девушкой. Мы с ней что-то искали, что именно, где и смысл всего этого я не помню. Что-то связанное с мишурой, цыплятами, капкейками, но ощущение было такое, что все хорошо, потому что мы были вместе.
Честно говоря, меня это напугало.
Мне все еще не по себе.
После Джессики я принял осознанное решение, что лучше буду в одиночестве, даже после того, как отгорюю и оправлюсь. Такая степень привязанности не к добру. Я хочу быть сам по себе и не хочу, чтобы кто-то страдал из-за меня так же сильно, как я страдал из-за нее. Так я уберегу себя и никого не подставлю.
Я очень виноват в ее гибели. Какая в ту ночь была погода – не моя вина, и не я был за рулем той машины, но меня не покидает чувство, что всего этого можно было избежать. Что я должен был помешать, что, поведи я себя иначе, этого бы не случилось. Той ночью и в предшествующие ей месяцы.
Меня воспитала мама. Биологический отец бросил нас, поэтому чувство ответственности сопровождает меня по жизни, с самого детства. Я горжусь этим, именно таким мужчиной я хочу быть. Но это палка о двух концах: я больше не хочу оказаться в ситуации, когда смогу повлиять на чужую жизнь настолько, что это приведет к такой боли. Той ночью Джесс пришла в ярость и решила от меня сбежать. Так что всем будет лучше, если я останусь один.
Рациональная часть меня напоминает, что Белл Уайльд зовется так не случайно: она красивая и для меня слишком диковатая. Мы с ней несовместимы. Мне снова представляется лисенок, и приходит мысль, что, возможно, я слишком строг и оцениваю Белл, которую когда-то знал, а не ту, которую недавно встретил. Мозг – престранная штука, он способен вмещать противоречивые мнения и отлично чувствовать себя при этом. Это утомляет. В одном я уверен: нам с Белл Уайльд лучше держаться на расстоянии. Так будет безопаснее. И пусть мой мозг не воображает, что ему хочется того, чего я на самом деле не хочу. Хотя я рад, что ей позвонили из школы, это здорово…
– Газу, Рори, газу!
Мама проносится мимо меня на рысях, и тут же срабатывает «пищалка».
– За мной, болван!
Это она орет через плечо, улепетывая во все лопатки подальше от «Хаус оф Фрейзер», – из-под ее зимнего пальто виднеется подол шелковой ночнушки.
Я срываюсь с места.
В «Кабот Серкус» полно охраны, на что она надеется? Нас задержат еще на подступах к «Джи Ди Спортс». Поравнявшись с ней, я кричу:
– Какого черта?
– Закрой рот, держи темп!
– Ох!
Я поворачиваю голову: само собой, за нами несутся двое охранников. Они еще у «Хаус оф Фрейзер», а мы уже миновали «Тимберленд». Возможно, до выхода из молла мы доберемся, а дальше куда?
Я стараюсь держаться вровень с мамой – сердце колотится, ноги несутся сами собой, адреналин зашкаливает. Нужно чуть-чуть притормозить – при самом плохом раскладе я прикрою и отвлеку охранников, и она сможет удрать. Как мы дошли до такой жизни?
Для немолодой женщины, которая, насколько мне известно, никогда не занималась кардиотренировками и не ходила в тренажерный зал, она бежит очень резво.
Теперь она впереди, сворачивает за угол торгового центра, несется в направлении отъезжающего автобуса номер пять и лупит по двери. Водитель тормозит, дверь открывается, мама хватает меня, и мы, точно в авантюрном кино, вваливаемся в салон с криком: «Ходу, ходу!» Автобус отъезжает от остановки, на зеленый сигнал светофора минует перекресток, и тут из молла выбегают раскрасневшиеся охранники и зыркают по сторонам.
– Какого… черта, мама? – пыхчу я, держась за поручень, чтобы выровнять дыхание.
– А вот это, Рори… – говорит она, усаживаясь на сиденье и оправляя надетую поверх брюк очень дорогую шелковую сорочку, которая сейчас выставлена всем на обозрение, – вот это я называю жить на полную катушку!
Одиннадцатое декабря
Я стою на сцене рядом с бесподобным мистером Лейтемом. Предполагается, что я обращусь с пятиминутным приветствием к учащимся, и мы перейдем к делу. При всех моих заморочках социального толка я всегда считала, что говорить о Шекспире для меня не составит труда.
Я ошибалась.
Я стою перед всей школой и буквально умираю от страха!
На меня обращены двести пятьдесят пар глаз. На меня! Я к этому не готова. Шекспир в средней школе – да легко. В младшей школе – уже не очень. А Шекспир и Рождество! Рождество – это единственная тема, о которой он, черт побери, написал не так много.
– А теперь я передаю вас в руки женщины, которая знает о Барде все-все, и нам очень повезло, что она так быстро пришла к нам – мисс Уайльд.
Я улыбаюсь, делаю глубокий вдох – ну, не осрамись!
– Спасибо. Всем привет. Я очень рада находиться здесь по приглашению милейшего мистера Лейтема… – По залу пробегает смешок, мамочки согласно кивают, и я чувствую, как по шее и по лицу разливается краска, достигая пунцового оттенка, в тон платья елизаветинской эпохи, которое я надела по такому случаю. Я не сворачиваю с курса. – Когда мистер Лейтем попросил меня познакомить вас с величайшим рассказчиком всех времен, разве я могла отказаться? Честно говоря, я не уверена, что вы вообще о нем слышали. Поднимите руки те, кто слышал о Шекспире. Хорошо. – Подняли руки все ученики шестого класса – сидевшая в том же ряду женщина заслуженно выглядит довольной – и еще человек двенадцать. – Хорошо. Честно говоря, он тоже о вас не слышал. Кто-нибудь знает, почему?
– Он уже умер, мисс.
– Это действительно так. Он жил, когда люди носили такую одежду, как сейчас на мне, так что он умер давным-давно. Вы ведь не встречаете людей в такой одежде, когда приходите в супермаркет, верно?
Я расправляю платье.
– Знаете, в нем не очень-то удобно. В джинсах и джемпере дышится гораздо легче.
Я обожаю это платье, я хочу, чтобы меня в нем похоронили, но сегодня утром БДСМ-эксперт Ариана затянула его со всей силы, очевидно, попутав меня с кем-то из своих клиентов – мне хотелось выкрикнуть стоп-слово еще посередине процесса.
– Шекспир написал тридцать семь пьес, целых тридцать семь! А еще сто пятьдесят четыре сонета – это огромное количество. Сонеты – это стихи, и о них мы поговорим позже, а что касается Рождества, то во всех своих пьесах и стихах Шекспир его упомянул всего три раза. – Для наглядности я поднимаю три пальца и ловлю взгляд мистера Лейтема, в котором читается: «И только? Вот жалость-то!» Я невольно улыбаюсь. – Но это нас не остановит, нет. Сегодня мы с вами узнаем о жизни этого удивительного человека, о тех историях, которые он рассказывал, о том, как праздновалось Рождество в те времена, когда он жил, и вообще будем развлекаться. И, должна сказать, что я с нетерпением жду возможности познакомиться с вами поближе.
И я делаю реверанс. А как же иначе, ведь я стою на сцене, в таком платье, и только что произнесла речь. Похоже, папина любовь производить эффекты не совсем обошла стороной следующее поколение.
Несколько часов спустя я сижу в вестибюле, расставив ноги, на маленькой физкультурной скамеечке и гораздо меньше напоминаю даму елизаветинской эпохи. За окнами декабрь, но я вся в поту, как поросенок в июле. Все утро я провела с малышами: мы наряжались королями и королевами, феями, ослами, медведями, римскими полководцами, ведьмами, солдатами и разыгрывали сценки. Мы сами сделали тюдоровские рождественские украшения из плюща и сосновых веток и устроили что-то вроде пирушки, приготовив напитки со специями и медом (из яблочного сока – даже я с моим пренебрежением социальными условностями понимаю, что эль в начальной школе – ни-ни). Еще мы поговорили о «Двенадцатой ночи» и посмотрели изумительный короткий анимационный фильм, созданный Британским советом. Днем пришли ребята постарше, и разговор стал серьезнее: мы обсудили темы «Двенадцатой ночи» и попробовали разыграть пару сцен с репликами, что было непросто, но весело и давало отличное представление о специфике театра елизаветинской поры. И если я еще немного попотею в этом платье, то, похоже, влезу в брюки, которые купила четыре года назад, но пока смогла натянуть только до половины бедра. В двадцать первом веке еще падают в обморок от изнеможения? В наше время еще держат в аптечках нюхательные соли?
Мне остался еще час – я обезвожена, измождена и разбита, но испытываю огромный душевный подъем. Это было потрясающе. Я осуществляю свою мечту, и дети настолько восприимчивы, я даже представить себе не могла, что так будет. Я ужасно волновалась, когда мне предложили провести мастер-класс о Шекспире для каждой возрастной группы, почти не дав времени на подготовку. И это при том, что Шекспир почти не писал о Рождестве – к ужасу современных режиссеров, которые стремятся к гарантированным кассовым сборам в праздничный сезон. Но я это сделала. Не хочу терять головы, но считаю, что я справилась вполне неплохо.
– Вы в порядке? – Мистер Лейтем присаживается на корточки передо мной. – Вам что-нибудь принести? Стакан воды?