Кита Мор – Жив (страница 1)
Кита Мор
Жив
ЖИВ. ЖАЛЬ. КОФЕ.
– Франсиско Гойя
Глава 1. Будильник
Как вы считаете, что испытывает человек в последние секунды своей жизни? Тот, к виску которого приставлен холодный, безжизненный револьвер. Думаете – животный страх? Оцепенение?
Бред.
Ты чувствуешь в этот момент тишину. Не ту, что бывает ночью, когда соседи наконец угомонились. А ту, что наступает, когда ты перестал себе врать. Когда внутренний голос – тот самый, что двадцать лет уговаривал тебя, что всё наладится, – наконец заткнулся. И в этой тишине ты вдруг слышишь самого себя. Настоящего. И он молчит.
Потому что сказать нечего.
Громкий хлопок.
* * *
В голове что-то тяжело завибрировало. Не сразу понимаешь – это не пуля. Это будильник. Или то, что от него осталось – телефон, примотанный зарядкой к ножке кровати, потому что если положить на тумбу, рука дотянется и выключит раньше, чем мозг проснётся. Система. Я горжусь этой системой. Она работает уже три года. Больше, чем любые мои отношения.
Ты тяжело раскрываешь глаза. Потолок. Тот же потолок. Та же трещина в углу, похожая на кардиограмму. Каждое утро смотришь на неё и думаешь – жив. Потом думаешь – жаль.
Потом думаешь – кофе.
Одеяло мокрое. Не от дождя, не от аварии с водой. От тебя. Ты потеешь во сне так, будто пробежал марафон, хотя в реальной жизни задыхаешься на втором этаже. Организм репетирует смерть, а ты даже не в курсе. Скидываешь с себя это тряпьё и сразу – к тумбе. Правая рука сама ныряет в верхний ящик. Не глядя. Пальцы перебирают блистеры, баночки, упаковки. Там этого добра – как в аптеке после конца света: кто-то умер, а рецепты остались.
Рука знает маршрут. Вот эта круглая – от того, чтобы не разговаривать со стенами. Вот эта продолговатая – от того, чтобы стены не отвечали. А вот эта, маленькая, жёлтая – от побочных эффектов первых двух. Фармацевтическая матрёшка. Доктор говорит – «поддерживающая терапия». Я говорю – подписка на самого себя, которую невозможно отменить.
Горсть таблеток на ладони. Считать перестал на второй неделе. Зачем считать то, что не собираешься бросать? Никто ведь не считает, сколько раз за день дышит. А это то же самое. Просто дыхание в капсулах.
Забрасываешь в рот. Запиваешь водой из стакана, который стоит тут, кажется, с прошлой эпохи. Вода тёплая. Ну и ладно. Таблетки не обидчивые.
* * *
Кухня. Кофе. Единственный ритуал, который я совершаю добровольно.
Турка. Вода. Ложка кофе. Ещё одна. Я делаю крепкий. Не потому что нравится. А потому что слабый – бессмысленный, а я в своей жизни и так окружён бессмысленными вещами. Пусть хотя бы кофе будет честным.
Огонь. Ждёшь. Смотришь, как поднимается пенка. Есть в этом что-то гипнотическое – наблюдать, как что-то медленно закипает. Поднимается. А потом убегает, если ты на секунду отвлёкся. Напоминает кое-кого. Напоминает всех.
Чашка. Балкон. Утро.
Город внизу уже шевелится. Машины. Люди. Все куда-то идут. Все зачем-то нужны. По крайней мере – думают, что нужны. Это, в общем-то, одно и то же. Где-то внизу, у перехода, кто-то играет на гитаре. Еле слышно – обрывок мелодии, который тонет в гудках. Я не слушаю. Город и без того шумит достаточно.
– О! Живой!
Голос слева. Я даже не поворачиваю голову. Не нужно. Я знаю этот голос, как знаю звук собственного будильника. И примерно так же ему рад.
Семёныч. Сосед. Балкон-к-балкону. Семьдесят с чем-то лет – он и сам не помнит с чем. Бывший инженер, бывший муж, бывший отец. Сейчас – действующий сумасшедший. Каждое утро он выходит на балкон ровно в семь тринадцать. Не в семь. Не в семь пятнадцать. В семь тринадцать. Я как-то спросил почему. Он сказал: «Потому что тринадцать – единственное честное число. Все остальные притворяются.» Я не стал уточнять.
– Живой, спрашиваю?
– Проверяю, – говорю, не оборачиваясь.
– А я вот читал, – начинает он, и я уже знаю, что следующие пять минут моей жизни принадлежат не мне, – ты знаешь, что раньше, лет сто назад, врачи прописывали детям героин от кашля?
– Семёныч.
– Нет, ты послушай. Героин. Детям. От кашля. Компания «Байер», та самая, что аспирин делает. Ты каждый день аспирин пьёшь, а они детей на героин сажали. И это считалось нормальным. Понимаешь?
Я делаю глоток кофе.
– И к чему ты это?
– К тому, что нормальность – это просто то, на что все договорились. Сегодня тебя таблетками кормят – нормально. А через сто лет какой-нибудь старик на балконе будет рассказывать соседу: «Представляешь, их антидепрессантами пичкали! Как варваров! И это считалось медициной!»
Я молчу. Семёныч улыбается. У него такая улыбка – как будто он уже знает финал фильма, а ты ещё в середине. Раздражает. Но самое паршивое – иногда он оказывается прав.
– Ладно, – говорит он. – Я пойду. Голуби на улице не кормлены.
Он уходит. Балконная дверь хлопает.
Я стою. Кофе остывает. Город шумит. Трещина на потолке – та, похожая на кардиограмму – она и здесь, на стене балкона. Или мне кажется. Последнее время мне много чего кажется. Доктор говорит, это нормально. Семёныч говорит, что нормальности не существует.
Кому-то из них врёт. Кому-то вру – я.
Или – что вероятнее всего – я вру себе, сам.
Но об этом потом. Сейчас – кофе.
* * *
Глава 2. Конвейер
Дорога на работу – это репетиция смерти в общественном транспорте.
Автобус. Каждый день один и тот же. Номер 31. Приходит в семь сорок семь, если водитель трезвый, и в семь пятьдесят два, если честный. Внутри – люди. Хотя «люди» – это громко сказано. Скорее – тела, которые ещё не знают, что устали. Они узнают к обеду. А пока стоят, сидят, висят на поручнях, смотрят в телефоны и делают вид, что их здесь нет. Я делаю то же самое. Мы все здесь профессионалы.
Я сажусь у окна. Всегда у окна. Не потому что люблю виды. Просто у окна можно прислониться виском к стеклу и закрыть глаза, и никто не подумает, что ты умер. Подумают – спит. А разница между этими двумя состояниями в автобусе номер 31 всё равно невелика.
За окном – город. Он проезжает мимо, как титры фильма, который ты не смотрел. Дома. Магазины. Аптека. Ещё аптека. Ещё одна аптека. И ещё – новенькая, с яркой вывеской, на месте бывшего книжного. Раньше на каждом углу были церкви. Потом книжные. Теперь аптеки. Эволюция. Сзади кто-то слушает музыку через дырявые наушники – бас просачивается, тупой, ритмичный. Раздражает. Хочется обернуться и сказать: или слушай нормально, или не слушай вообще. Не оборачиваюсь. Терплю. Как всё.
* * *
Завод.
Не тот завод, который показывают в документальных фильмах – с искрами, грохотом, людьми в касках, которые строят будущее. Нет. Мой завод – это длинное серое здание, похожее на коробку из-под обуви, которую забыли выбросить. Внутри – конвейер. На конвейере – детали. Какие именно – я не знаю. То есть я знаю их номера, знаю, куда класть, знаю, сколько секунд на каждую операцию. Но зачем они – понятия не имею. И никто не имеет. Мы тут как муравьи – каждый тащит свою крошку и верит, что где-то из этих крошек складывается что-то важное. А может, не складывается. Может, мы просто перекладываем одни и те же крошки по кругу, а кто-то наверху считает деньги.
Смена начинается в восемь. Заканчивается в восемь. Двенадцать часов. Между ними – обед, два перекура и бесконечное количество одинаковых движений. Руки делают одно. Голова – другое. Руки берут деталь. Голова думает о потолке. Руки кладут деталь. Голова думает о трещине. Руки берут следующую. Голова думает о трещине на балконе. Руки. Деталь. Голова. Трещина.
Так проходит час. И ещё один. И ещё. Они не отличаются друг от друга. Как вагоны товарного поезда – ты стоишь на переезде, считаешь первые пять, а потом просто ждёшь, когда кончится.
В обед – столовая. Суп. Каждый день суп. Меняется только цвет. Понедельник – жёлтый. Вторник – оранжевый. Среда – неопределённый. Всё остальное – одинаковое. Ложка, тарелка, хлеб. Я ем не потому что голоден. Я ем, потому что через тридцать минут нужно обратно, а на пустой желудок конвейер кажется ещё длиннее.
Рядом сидят люди. Они разговаривают. О футболе. О политике. О том, что Серёга из третьего цеха опять ушёл в запой. Я слушаю. Иногда киваю. Этого достаточно. Людям не нужно, чтобы ты говорил. Им нужно, чтобы ты кивал. Общество – это набор людей, которые кивают друг другу, делая вид, что слушают.
После обеда – то же самое, что до обеда. Деталь. Деталь. Деталь. Голова отключается где-то к третьему часу и включается только когда гудит сирена. Конец смены. Ты стоишь, и не сразу понимаешь – прошло двенадцать часов или двенадцать минут. Время на заводе не течёт. Оно стоит, как вода в луже. Ты просто ходишь по ней кругами и делаешь вид, что двигаешься вперёд.
* * *
Дорога домой – это та же дорога на работу, только в обратную сторону. Тот же автобус. Те же люди. Только теперь они знают, что устали. И даже не скрывают.