Кит Глубокий – Канапе из земли (страница 2)

– Тебя, – честно сказал Лёха. – Сказал, доминантная самка. Противопоказана.

Бабушка крякнула, поправила халат и с неожиданной гордостью в голосе изрекла:

– То-то же. А теперь марш домой, доминантный ты наш.

Вечером, когда Лёха уже засыпал под бормотание телевизора, в комнате что-то пискнуло. Он приоткрыл один глаз. На подоконнике лежал небольшой серебристый диск, похожий на монетку, только с голографической рябью по краям.

Лёха осторожно ткнул его пальцем. Диск засветился, и в воздухе проявилась проекция – та самая голова пришельца, только теперь маленькая, с кулак, и почему-то с повязкой на лбу.

– Абориген Лёха, – торжественно начал голос. – Это мой последний отчет перед командованием. Цель: рецепт борща с пампушками. Статус: провал. Объект «Ба-бу-шка» классифицирован как существо класса «Матриарх Абсолютус». Охраняет рецепт на подсознательном уровне. При попытке приблизиться к источнику борща зафиксирован выброс половником, который по энергетике равен залпу крейсера. Двое наших разведчиков до сих пор приходят в себя в медотсеке.

Изображение моргнуло.

– Вывод: данный рецепт – не просто еда. Это легенда. Миф. Священный Грааль вашей кухни, который передается только через ритуал поедания за семейным столом. Добыть его дистанционно невозможно. Требуется личное внедрение с полной ассимиляцией.

Пауза.

– Но я, Икс-37-Бета, пока не готов к такому подвигу. Ба-бу-шка страшна в гневе. Посему миссия переводится в режим долгосрочного наблюдения. Я буду ждать. Возможно, через сто лет она устанет. Или я наращу смелости. Связь через этот передатчик. Береги его. И не корми Рыжика конфетами, у него аллергия на глюкозу. Конец связи.

Проекция погасла.

Лёха повертел диск в руках, хмыкнул и сунул под подушку.

– Долго ты будешь ждать, дядя, – пробормотал он в подушку. – Бабушка у нас бессмертная. Ее даже поликлиника боится.

А внизу, на кухне, гремела посудой та самая «Матриарх Абсолютус», напевая что-то про то, что «инопланетяне тоже люди» и завтра надо купить свеклы побольше – вдруг кто в гости нагрянет.

Червивая доля

Жизнь наша, червиная, однообразная, но весёлая. Потому что если к ней относиться серьёзно, можно сойти с ума. Представьте: ты просыпаешься утром, а над тобой не потолок, а полтонны земли. И так каждый день. Единственное разнообразие – это когда садовод с похмелья забывает, куда сунул бутылку, пряча ее от жены, и начинает перекапывать огород методом похмельного тыка. Тут уж как повезёт: либо тебя разрежут на два самостоятельных бизнес-проекта, либо просто оглушат комом земли.

В нашей династии Червяковых-Дождевых все мужики были философами. Дед говорил: «Земля, сынок, она как жена – чем глубже копаешь, тем больше сюрпризов находишь». Отец учил: «Не вылезай после дождя на асфальт – там небо открытое, страшно». Но я, молодой червяк по имени Гаврила, всегда был непослушным. Меня манила романтика. Этот мир наверху, где вместо перегноя – сплошные непонятности.

И вот однажды, после хорошего ливня, настал тот самый час икс. Вода залила все наши норы, дышать стало нечем, и мы с моим закадычным другом Прохором решили: а почему бы не выползти? Воздух! Свобода! И главное – в овраге за сараем, стараниями щедрого неба, образовался шикарный бассейн. Ну, не бассейн, конечно, а так, лужа, но для нас, двух скромных землемеров, это был настоящий Лазурный Берег.

– Гаврила, – говорит Прохор, извиваясь всем телом от восторга, – красота-то какая! Смотри, даже рябь по воде идёт, как на море.

– Ага, – отвечаю я, – и температура – закачаешься. Почти как навозная куча в июле, только без запаха.

Мы легли на спину (ну, как мы можем лечь на спину – просто перевернулись пузом кверху) и расслабились. Вода ласково колышет наши бока, солнышко припекает, птички поют. Жизнь удалась. Лежим, мечтаем. Прохор говорит, что хорошо бы закопаться под грядку с укропом, а я мечтал о подгнившей картофелине – это ж деликатес.

Вдруг слышим – топ-топ-топ-БАХ! Земля дрожит. На горизонте, заслоняя солнце, появляется огромная резиновая галоша, а в ней – нога. Нога принадлежала соседскому мальчишке Петьке, который решил проверить глубину нашего «бассейна». Петька, не глядя под ноги, шлёпает прямо к воде.

– Гаврила, – шепчет Прохор, – а может, это водопой? Слон пришёл?

– Какой слон, Прохор, это ж Петька! Он нас не видит! Давай делать ноги!

Но поздно. Петька заносит свою галошу над лужей, целясь в самую глубокую часть. Раздаётся звук: «Чвак!» И мой друг Прохор, только что обсуждавший прелести укропной грядки, перестал быть Прохором. Он стал тонким и печальным напоминанием о бренности бытия на подошве резиновой обуви. Петька, не заметив ничего, потопал дальше, а я нырнул в ил и затаился.

Домой я вернулся сам не свой. Сижу в норе, горюю. Вспоминаю Прохора. Как мы вместе виляли хвостами, когда шёл дождь, как делили пополам полусгнивший корешок… Эх, Прохор, Прохор… Не дожил ты до размножения.

Тут мимо проползает дед, грызёт какую-то гнилушку. Увидел меня, такого печального, и крякнул.

– Чего нос, то есть голову, повесил?

– Деда, – говорю, – Прохора больше нет. Петька его в бассейне раздавил. Галошей. Жизнь-то какая жестокая!

Дед сплюнул пережеванную щепку.

– Эх, Гаврила, молодой ты ещё, зелёный. Жизнь – она не жестокая, она – справедливая. И цикличная. Ты на нас, червей, посмотри. Мы – самый везучий народ на планете. Нас даже убить – и то толком нельзя.

– Это как это нельзя? – удивился я. – А Прохор?

– А что Прохор? – усмехнулся дед. – Прохор теперь в двух экземплярах существует: один под сараем засох, а второй на Петькиной подошве по огороду путешествует. Но я не о том.

Он хитро прищурился и, понизив голос до шёпота, изрёк истинно червиную мудрость:

– Вот скажи мне, внук, как мы, черви, быстрее и веселее всего размножаемся?

– Ну… – замялся я, вспоминая школьные уроки биологии. – Весной, после дождика, при благоприятной температуре, мы встречаемся и обмениваемся…

– Лопатой! – перебил меня дед и довольно захихикал, свернувшись в спиральку. – Лопата – вот главный свадебный генерал в нашем роду! Ты думаешь, садовод, когда тыкву сажает, нам праздник устраивает? Он нам население удваивает! Тюк – и вместо одного червяка – два. Тюк – и вместо двух – четыре! А ты говоришь – жизнь жестокая. Да это же сплошное размножение методом народной стройки! Так что не горюй. Может, Прохор ещё и удобрит нам счастья вон под тем кустом смородины. Если Петька лопату вовремя возьмёт.

И я понял: прав дед. Жизнь наша червиная – штука суровая, но оптимистичная. Главное – не попадаться под ноги, когда ходит Петька, и радоваться, если вместо тяжёлой лопаты тебя просто разрежут пополам. Всё-таки дети – это святое.

На следующий день дедова философия мне очень пригодилась. Потому что утром я выполз погреться на солнышке (ну люблю я это дело, хоть убейте, тянет меня к романтике) и нос к носу столкнулся с той самой лопатой. Тюк! И мир перевернулся.

Очнулся я в железной банке из-под селёдки, в компании таких же горемык. Вокруг пахло сырой землёй и коллективной паникой. Рядом со мной извивался молодой червячок, совсем зелёный (в прямом и переносном смысле), и причитал:

– Ой, мамочка! Ой, всё! Это конец!

– Цыц, – сказал я ему строго, как учил дед. – Не позорь род Дождевых. Это не конец, это командировка.

– Куда? – пискнул он.

– На воду, – мрачно пошутил я. – Курорт «Рыболовный крючок». Путёвка с питанием.

И точно. Через полчаса нашу банку тряханули, открыли небо (такое огромное и страшное), и чья-то корявая рука, пахнущая махоркой и воблой, начала хватать нас по одному и насаживать на железные иголки. Визг стоял нечеловеческий. Когда подошла моя очередь, я вспомнил деда, зажмурился и сказал себе: «Гаврила, ты не червь, ты – супер-червь. Ты – наживка с характером».

И вот я вишу. Представляете? Вишу на крючке, который проткнул меня в самом интересном месте, болтаюсь в мутной воде и пытаюсь разглядеть подводные красоты. Красоты, скажу я вам, специфические. Мимо проплывает мотыль, весь такой деловой, в крапинку.

– Здорóво, земляк! – кричу ему. – Как тебе погодка?

– Какая погодка?! – возмущается мотыль. – Тут течение, знаешь ли! Работать надо! Личинкой быть – не червём кувыркаться!

Проплыл дальше, бурчит что-то про производственные нормы. Смотрю – компания головастиков тренируется в синхронном плавании. Выстроились в ряд, хвостиками дрыгают. Главный у них, пузатенький такой, командует: «И-и-и… раз, два, три… жабры втянули!» Красота, одним словом, подводный балет.

Вдруг откуда-то снизу выплывает старый сом. Огромный, усатый, ленивый. Глаза сонные, весь в тине. Увидел меня, притормозил, уставился. Я ему вежливо так:

– Доброе утро, уважаемый. Не подскажете, который час? А то я тут на экскурсии, а часы дома забыл.

Сом молчит, только усами шевелит. Подплыл поближе, обнюхал мой крючок.

– Слушай, – басит он. – А ты чего это такой дерганый? Висишь тут, крутишься, аппетита нет совсем у рыбы от твоей дерготни.

– Так крючок, – объясняю я. – Чешусь всё время. Неудобно очень.

– Крючок, говоришь? – Сом прищурился. – А наживка-то свежая! Давно таких сочных не видал. Может, попробовать?

У меня аж сердце (или что там у червей вместо сердца) ушло в пятки. То есть в хвост. Только и успел подумать: «Дедушка, прощай! Твоя наука пропала! Сейчас меня сом сожрёт, и никакая лопата не поможет!»